В основном это статуи балерин, популярных артистов театра, декретами власти провозглашенных деятелями культуры национального значения, поп-певцов, за заслуги, состоявшие в укреплении народного духа в параевропейском неоклассическом стиле и в пении гимнов и славословий в адрес консорциальной общины. Их фигуры, заметно подергиваясь, двигались в непрерывно повторяющихся циклах движений, склоняясь в реверансах, словно перед полными театральными залами, совершая на месте пируэты, поднимая микрофоны, словно готовясь к вокальному эстрадному выступлению, дирижируя звучащими в это время короткими музыкальными фразами в несколько тактов, отрывками из вокальных исполнений или оркестровыми фрагментами из балетов… Словом, это были динамичные памятники с фигурами, которые вращались, играли и танцевали, подобно фигуркам из старинных механических музыкальных шкатулок…
Юго Савин резко уходит от столкновения с этими, а также другими, более крупными статуями политических трибунов, теснящихся на последнем из нотных мостов, «Верхнем До». Здесь размещены скульптуры местных исторических деятелей, приложивших усилия к трансформации некогда централизованного государства. Эта страна занимала большую территорию с быстро деградировавшей и потому так легко побежденной парламентской демократией.
— Добро пожаловать, Консарх! — говорит Татьяна Урова, в знак приветствия склонив голову перед мощной фигурой Карана, величественно входящего в свой просторный офис.
Он останавливается и смотрит на руководителя своего личного кабинета.
— Как вы сегодня, Татьяна? — говорит он ей официальным голосом, в интонации которого она слышит улыбку, дающую ей смелость поднять голову, в это время где-то в глубине тела она чувствует слабую дрожь далекого, но неотвратимо надвигающегося оргазма, ощущение, возникающее у нее неожиданно во время встреч с любым занимающим высокую должность человеком. К счастью, учитывая ее частые контакты с такими людьми, она научилась контролировать эти вспышки. Однако она не могла полностью скрыть первоначальные симптомы наступающего оргазма, особенно когда перед ней стоял он, воплощение высшей коллективной власти, главный финансово-деловой правитель и прежде всего ее недосягаемый начальник.
И кстати, когда мы видим его в таком величественном облике, нам трудно даже предположить, что это близко знакомый нам и уж совсем не какой-то возвышенно-дистанцированный образ, а просто Славен Паканский собственной персоной, бывший владелец небольшой мастерской по упаковке контрабандных легких наркотиков, а после их легализации — председатель наблюдательного совета корпорации «Колегнар»; и — что мы выделим тут в качестве ключевой информации — первое лицо этого социально-делового сообщества, чей официальный титул, оформленный в господствующем неоампирном стиле, уже два десятилетия без перерыва, а именно с церемонии его инаугурации в присутствии всего делового сообщества Консархии с вручением Акта Золотой Акции Консархии со стороны тогдашнего Председателя Совета акционеров — гласит: Тройной господин Каран Великий, Консарх общественно-акционерской области Корабля и Прибрежья.
Акт Золотой Акции вручается в соответствии с объективным критерием — обладателю наибольшего пакета акций в совокупной собственности сообщества. Этот принцип — наиболее стимулирующий, учитывая, что как крупнейший акционер среди всех субъектов общества, таких же акционеров, он заботится об увеличении общей интегральной стоимости, поскольку он естественным образом наиболее мотивирован делать это, причем наиболее эффективным способом, прежде всего защищая свой собственный, крупнейший пакет акций. В принципе, падение стоимости его пакета ниже стоимости доли другого крупного акционера общества означает смену Консарха, правда такого до сих пор не случалось, ни оба его предшественника на этой должности не стали менять этот принцип, ни со стороны Совета акционеров не было поползновений подобного рода, а от исполнения своих обязанностей их освободила внезапная смерть, после которой Карана назвали «Консарх Здоровое Сердце».
— Очень хорошо, Высокочтимый, для меня большая честь работать с Вами, — ответила Татьяна Урова и пристально вгляделась в его пухлое властное лицо, сияющее давно приобретенной решительностью (которая, добавим тут, для нас, находит свое полное выражение в служебных помещениях и при официальных контактах, и как-то тает в частной обстановке, дома) в то же время замечая где-то в уголках умных темных глаз следы некоторой легкой грусти, которую Урова приписывает недавно появившимся морщинам, тут же давая себя задание записаться на корректирующее обследование у частного дерматодизайнера консарха.
— Сегодня утром, уважаемый Принцепс, Кабинет посетил настоятель церкви, Двойной господин Каллистрат и выразил желание увидеть вас в самое ближайшее время, — начала она выполнять обязанности референта. — У вас на столе лежит полная запись приема и сокращенная выдержка, содержащая лишь его просьбы к Вам. Однако гиперепископ не досказал нечто такое, что, как он намекнул, имеет большое значение, но о чем он сообщит только Вам при личной беседе.
— Спасибо. Я посмотрю запись посещения владыки. Что-нибудь еще? — спросил Консарх, уже направляясь к входу в свой кабинет.
— Программа на сегодня не содержит неотложных элементов, — продолжила она и дисциплинированно зашагала за ним.
После того, как все его удовольствия в настоящем свелись к коже и запаху Татьяны, и их жарким объятиям, обращение к другому, более наполненному, более ценному и, как ему казалось, более истинному времени, стало его главной заботой. Для Слободана Савина важнее всего теперь было впитать время, среду и атмосферу, в которых он не жил, но не как свой собственный опыт и воспоминания. Пока отец был жив, Слободан, возвратившись домой поздно вечером, частенько заходил к нему в комнату и обнаруживал, что тот не спит, а смотрит в какую-то точку на стене высоко над обычно выключенным большим телевизионным экраном. И что интересно, часто с загадочной и озорной улыбкой на лице.
— Если бы мама была жива, она бы приревновала тебя к этой улыбке, — обычно шутил он. Отец громко смеялся шутке, обрадованный, что видит сына рядом, пусть даже так поздно, ночью.
— Если бы ты знал, о чем я думаю! — весело говорил отец, и, когда Слободан садился и спрашивал, начинался рассказ о старом времени, о жизни его квартала, расположенного здесь, у реки, о безумных детских забавах в водах другой, чистой, плавной, светлой, быстрой и буйной реки… когда по ее берегам раздавался шум и веселые крики целых толп окрестных детей, беспокойных, радостных, озорных, с мокрыми волосами, откинутыми назад и налипшими на детские затылки или лбы, одетых в темные короткие полотняные штаны домашнего покроя, прилипшие к их худым, поджарым и жилистым телам… старик рассказывал, как они умели ловко взбираться на большие, скользкие, туго накачанные камеры от колес трактора, как появлялись или скрывались в их середине, в то время как другие держались за них, брызгались, радостно плескались, громко кричали и хихикали, распугивая голавлей, усачей, подустов и бычков и навлекая на себя гневные окрики и ругательства многочисленных рыбаков, которые, стоя вдоль всего берега, тихо и терпеливо забрасывали крючки, привязанные к длинным стеблям тростника, а прохожие обеспокоенно качали головами, глядя на опасные игры в быстрых и глубоких водах реки, но дети не обращали на них внимания, беспечные, веселые и бездумные, они купались, плавали, ныряли, качаясь на волнующейся, и беспокойной поверхности воды, на реке, которая быстро уносила их издалека, от пляжей выше по течению и загородных излучин, откуда они отправлялись в свой речной путь, а стремнина хватала их и несла еще живее, крутя, как на карусели, потом пронося между бетонными и деревянными быками малых мостов, под арками большого моста, вплоть до центра города и за его пределы, до их кварталов, где они выходили на берег, останавливались на мелководье и наконец выбирались из этой своей богоданной реки…
Слободан Савин смотрел на старика, рассказывавшего такие истории, с неописуемой теплотой. В те минуты он любил отца, возможно, именно из-за этих историй.
— А тогда… — улыбался старик, перед глазами которого, почти зримые, проплывали ожившие воспоминания, — тогда, изнемогая от усталости и счастья, мы поднимались на берег и направлялись к узким, извилистым улочкам с рядами маленьких, слепленных на живую нитку домиков с неровными, потрескавшимися, но чисто выбеленными стенами, с раскаленной булыжной мостовой, на которой по дороге домой мы, босые, подпрыгивали, катя огромные камеры, перескакивая с камня на камень, оставляя мокрые следы на горячей брусчатке, и разбегались, не прощаясь, каждый к входу в свой двор. И там, во дворах, среди айвовых деревьев и зарослей крупных разноцветных георгинов, где на растянутых веревках, под которые подставляли шесты с распорками наверху, сохло только что прокипяченное белье, выстиранное, а потом выполосканное вручную в жестяных оцинкованных корытах, расставленных у дворовых колодцев, кранов и водоразборных колонок, рядом с которыми лежали огромные куски коричневого мыла, купленного, — рассказывал отец, — в местных бакалейных лавках и кооперативах… И хоть Слободан не мог точно представить, как выглядели эти магазины, он рисовал их, небольшие помещения с неровными потрескавшимися стенами, полками и маленькими прилавками, на которых стояли железные весы для товаров, продававшихся на вес, и несколько стеклянных банок, в которых были насыпаны конфеты, изменяя рисунки по описаниям, предложениям и исправлениям, которые вносил его отец, пока был жив.
— Точно, — одобрял он, наконец, рисунки, — так выглядели кооперативы и бакалейные магазины.
Потом отец замирал и, глядя в какую-то далекую неопределенную точку, раздувал ноздри, как будто чувствовал дуновение прошлого: Не хватает только запаха, ароматов разных продуктов, которые, смешиваясь, создавали неповторимый приятный сладковатый запах, который неудержимо притягивал нас в магазины и который мы любили обонять. Потом я понял, что этот запах повинен во всем, что произошло дальше. «Магазины — опиум для народа!» — весело говорил старый Савин с той озорной улыбкой, которую Слободан Савин после смерти отца столько раз безуспешно пытался оживить на бумаге.
— И вот, — продолжал рассказывать отец, возвращаясь к самой любимой теме — веселому купанию детей в реке, — дома нас встречали тенистые свежевыметенные дворы с дорожками, покрытыми тонкими, прозрачными тенями виноградных лоз, покачивание развешенного белья на легком летнем ветерке и запах чистоты, доносящийся от него, душные ароматы цветущих поздних роз в садах, и, по мере приближения к домам, сладкие запахи летних десертов, приготовленных из фруктов, собранных в тех же садах, веранды и упреки родителей, которые, несмотря ни на что, заканчивались примирительным тоном и приглашениями к позднему обеду. До следующего радостного плавания по водам реки, — улыбался старый югослав Савин той легкой улыбкой, которую Слободан больше всего любил в своем отце.
— В то время, — продолжал отец оживлять старые, совершенно утраченные реалии и образ жизни, — берег, да и весь город, были наполнены летней радостью, залиты солнцем и пропитаны запахом реки, прозрачный воздух открывал вид не только на побережье, но и на отдаленные окружающие горы, он был наполнен громкими голосами старьевщиков, ходивших по окрестным кварталам в поисках старых вещей, которые черномазые, вечно потные скупщики старья после страстного торга скупали за медные деньги; нежными звуками шлягеров, доносившихся из радиоприемников через открытые окна, внезапным ревом какого-то тяжело пыхтящего красного городского автобуса, бренчанием звонков старых велосипедов, трясущихся по булыжнику с навешенными на руль пакетами, полными овощей и фруктов, привезенных с одного из богатых рынков города, вопли продавцов газет, которые до хрипоты в горле выкрикивали названия всех трех газет, которые они продавали, каким-нибудь невинным, хотя и слишком громким плачем, слышащимся из раскрытого окна, смутно знакомой песенкой, доносящейся из-за дворовых стен и оград, которую напевала усердная домохозяйка, стуком подков лошадей, впряженных в экипажи с черным складным верхом, которые, хотя все реже, но продолжали курсировать по улицам по обоим берегам стремительной городской реки…
Юго Савину, как он выражается в свои семнадцать лет, «совершенно до лампочки» как бывшее местное, так и нынешнее региональное и всемирное мироустройство, а также плотность расстановки памятников из мрамора и выполненных из пластичной и настоящей бронзы, мемориальные дома-музеи с безумными формами и обликами, непропорциональные, хаотично натыканные здания… Политическая география, как и новая история и мифоистория, особенно относящиеся к локальному пространству, представляют собой исчерпанные идеи предшествующего периода, на которые сегодня не «западет» практически никто, даже официальные историки и теоретики консархического периода из поколения его отца; и дефинитивно ни один из тех, кто ближе к Юго по возрасту.
Юго Савин любит путешествовать, летать. Свои быстрые уик-эндовские прогулки по соседним консархиям он совершает «на ногах» — на своем левитационном скейтборде. Таким образом, мухой выскользнув из своей, Юго мог быстро юркнуть в одну из соседних или дальних консархий. Это независимые сообщества, каждое со своими правилами и процедурами, которые устанавливают для приезжих разные условия и многочисленные ограничения.
Конечно, Свобода личности является фундаментальной и широко декларируемой европеальной ценностью, которая так ли, сяк ли работает во всех трех кругах ее членов и во всех консархиях региона. Однако даже разрешенное пребывание в них требует повышенной осторожности, что делает их небезопасными, напряженными, а иногда и просто рискованными, особенно для посетителей, не имеющих места жительства.