Теперь, когда он остался один, с распавшимся браком за спиной и горечью от предательства со стороны своей, как ему когда-то казалось, наконец-то найденной огромной любви, которая будет длиться, пока он жив, Слободану Савину уже не хотелось гулять по этому когда-то дикому и зеленому пространству, где за это время выросли целые стены тянущихся вдоль берега строений, изменивших пейзаж его юных лет до неузнаваемости. Чужеродные, массивные здания в самых неожиданных стилях, преувеличенно украшенные слишком тяжелыми колоннами и орнаментами, жалкие мостики, протянувшиеся через невеликую речку, утыканные плохо вылепленными скульптурами, от которых его тошнило. А по самому руслу реки, ставшей какой-то густой и неповоротливой, теперь якобы плавали объекты, которым придали внешность галер и в которых располагались марихуанные кафе и бары, где подавали алкогольные и психотропные вещества почти исключительно фирмы «Колегнар». Эти новые строения в виде старинных парусных кораблей, как будто только что вставших на якорь у берега, но на самом деле, что прекрасно видно любому, стоящие на тяжелых сваях, вбитых в дно и обнажившихся из-за падения уровня воды в высыхающем русле Вардаксиоса. Предполагалось, что потребители препаратов фирмы «Колегнар» будут думать, что смогут уплыть на них в неведомые дали.
— Словно тростевые марионетки из какого-то безумного театра под открытым небом…, — подумал бы Слободан Савин, который никак не мог избавиться от этой театральной метафоры, когда речь шла о псевдобарочной веренице зданий и всевозможных объектов, наставленных вдоль берегов консархии. Эта бутафория, это насилие над окружающей средой, которое его коллега, некогда выдающийся, а ныне уже ушедший на пенсию сценограф, на театральном жаргоне называл симулякром, этот жалкий набор зданий у реки, раздражал его чувства и вкус, всегда отточенный, но эстетически окрепший в Академии художеств, где он учился сорок лет назад, когда царили другие ценности и критерии.
В конечном итоге все это вместе убило в Слободане Савине желание находиться в той части города, которая, уже давно оторванная от своего подлинного окружения, ощущалась им так, словно кто-то ластиком стер пространство его мира и мир его пространства, а в этой стертой среде поселил рисунок из чужого комикса для детей с помпезными зданиями и формами, не имеющий ничего общего с историей и вообще с пространством давно существующего города.
После того, как владыка ушел, двери за ним, сдвинувшись, закрываются, обеспечивая Татьяне Уровой полную изоляцию. Она, задыхаясь из-за высокой температуры приема, сразу как можно быстрее максимально укорачивает юбку, одним движением опускает ткань, под которой открывается ослепительное декольте, меняет рисунок на широкие летние полосы и включает охлаждение материала до довольно низких 19 градусов по Цельсию, отчего у нее идет дрожь по позвоночнику, которая, как она чувствует, спускается все ниже и ниже и, может быть, вызовет у нее один из ее спонтанных оргазмов, которые, правда, в последнее время случаются не так часто. Одновременно она меняет стиль помещения с торжественно-административного нео-ампира со стенами янтарного цвета, который всегда ее душил, на современный домашний кэжуал в теплом пудровом цвете и с фактурными бумажными эко-обоями на стенах, при этом она ловко дислоцирует два открытых виртуальных окна с псевдовидом на горное озеро, активирует в них ветерок второй степени, и включает дуновение с ароматом горных трав, а потом решает добавить на окна льняные шторы, которые приятно развеваются на артифициальном ветерке.
Потом Урова напряглась и энергично остановила надвигающийся оргазм, сбросила туфли на каблуках, даже не желая дожидаться их медленного перемоделирования в открытые босоножки, процесс, обычно вызывавший в ней почти неукротимое телесное возбуждение. Однако она оставляет на себе виртуальные носки и сует пальцы обеих рук в автоматический лакировочный аппарат, который вместе с 3D-принтером высокой плотности замаскирован под два толстых тома Консорциальной Энциклопедии, лежащие на ее большом столе, и, размышляя о том, не распечатать ли накладные ресницы того же цвета, она сначала изменяет тон лака для ногтей на значительно более светлый оттенок, но, определив, что он ей не нравится, в один миг перекрашивает их в разные оттенки, пока ей не кажется, что цвет и тон ногтей такие, как надо…
И вот бездельничающей личной помощнице вновь приходит в голову мысль о сокращении фамилии и о необходимом в таком случае административном изменении личных документов, что вообще-то делается в кратчайшие сроки путем подачи электронного заявления в службу Консорциальной Идентификации, и Урова снова сталкивается со старой дилеммой: не стоит ли ей (принимая во внимание официальную должность, которую она занимает, а также все ее окружение), подождать и еще немного подумать об этом ремоделировании.
В этот момент на большом мониторе появляется фигура голографической секретарши, которая по тону, манерам опытного делового помощника и возрасту подобрана так, чтобы было понятно, что ей за пятьдесят, сообщает о звонке, звук которого, впрочем, как и голос звонящего, через несколько секунд мягко распространяется по новой идиллической обстановке ее кабинета. Да, это подлинный голос Слободана Савина, вызывающий сперва довольную, а потом игривую улыбку на лице Татьяны.
— Прошу Вас, — пытается она обратиться официальным тоном, не желая включать еще и видеосвязь, но выдавая себя интонацией, в которой чувствуется приятная улыбка, растягивающая красиво очерченные губы.
— Нет, это я прошу! — доносится до нее с другой стороны.
— О чем?! — она смутилась от неожиданного ответа.
— Я прошу о еще одной встрече, особенной… такой, как вчерашняя…
— Что же такого особенного произошло вчера? — опять игриво улыбается Татьяна.
— Ну, вчера я держал в руках… настоящую красоту, — услышала она в ответ стереофонический, почти заговорщический шепот.
Стоя перед микрофоном в своей студии, Слободан Савин на минуту затих. Стоял и молча смотрел перед собой. Эта молодая женщина, изображения которой он сейчас не видит, дала ему новую надежду на то, что в его личной жизни не все напрасно и безвозвратно ушло. По крайней мере, осталась плотская часть любви. Вчера вечером его жизнь обрела новый смысл, а с ним, похоже, и новое, лучшее будущее… Несмотря на возраст. Несмотря на его шестьдесят один год, которые подводили его к мысли, что наслаждение любовью для него осталось в прошлом.
На голографическом подиуме перед монтажным столом его мультимедийной лаборатории бабочка вида Махаон — которая, как Слободан Савин узнал из рассказов предков, раньше встречалась в этой части городского пространства, пока здесь была зелень, росли ромашка и чабрец, а теперь считается полностью вымершим городским видом, который когда-то отступил за пределы города, потом исчез и оттуда — медленно махала крыльями, а под насекомым с широко распахнутыми крыльями светилось рабочее название голограммы высокого разрешения: «Papilio machaon L.», таково было лепидоптерологическое название бабочки. Ее хрупкое тело и крылья с великолепными желто-черными узорами и плавными движениями было его сегодняшней креацией. Увеличив изображение до размеров большой птицы, держа трубку видеофона, на котором был включен только звук, Слободан Савин с интересом вращал голографическую анимацию в свободном пространстве перед собой, в то время как бабочка нежно взмахивала своими тонкими, огромными крыльями и сверкала прекрасными узорами, демонстрируя на голограмме высокого разрешения шелковистые переливы пыльцы на крыльях, которая, мерцая, разлеталась вокруг бабочки.
— А я знаю, что такое настоящая красота, — продолжал он, привстав на табуретке в своей студии и облокотившись на пульт перед собой, словно желая приблизиться к Татьяне и, в то же время глядя на огромную картину бабочки, которая легко порхала, вращаясь перед ним, Савин прошептал два слова, прикоснувшись губами к микрофону:
— Поверь, Таня!
В ее комнате, по которой до сих пор разносился только его приятный голос, внезапно активировалась проекция объектива видеокоммуникатора и перед ней появилось трехмерное изображение великолепной бабочки Махаон с изящными узорами на желтых распахнутых крыльях. Потом она пролетела через виртуальное декоративное изображение берега озера. Татьяна сама не понимает почему, но неожиданно ее глаза наполняются слезами.
Эта анимация — гораздо более красивый и нежный подарок, чем дорогие биогенетические многолетние орхидеи, которые она обычно получала от своих любовников из акционерской элиты, которые все как один не подозревали, что, по сути, дарят оскорбительный подарок, цветок с явным сексуальным значением, потому что, как она уже давно прочитала на сайтах, посвященных цветочной символике и ботанической этимологии, название орхидеи происходит от όρχις, древнегреческого названия мужских половых желез. Они думали, что завоевывают ее цветком, но по сути авансом предлагали ей свои яйца, как правило, морщинистые, потемневшие и отвисшие.
Вместо дорогих цветов, опрысканных ботаническими фиксаторами и препаратами для сохранения ароматов, благодаря которым цветы сохраняют свежесть неделями, гораздо дольше, чем быстро забываемые встречи и связи, ей впервые дарят что-то совершенно другое. Бабочку. Дарят теплую иллюзию, а не холодную тактильную реальность. Дарят поэтичную графику, нежный символ, настоящую любовную картину, созданную специально для нее…
И хотя ее менталитет вполне соответствовал общему психологическому настрою современности, когда ценят прагматичные вещи, предметы, которые можно потрогать, и ценности, за которые можно купить товары или услуги, этот подарок значил для нее больше, чем любой из полученных до сих пор. А в карьере Татьяны Уровой их было немало. В тот момент, когда иллюзия чудесного насекомого пролетела сквозь окружающее ее пространство, скорее внутреннее, чем то пространство, которое реально существовало вокруг нее, она поняла, что не сможет отказаться от сделанного ей предложения, несмотря на то, что у нее есть приглашение на рабочий ужин с Антоном Поляковым, тем самым, который сейчас возглавляет отдел по финансовым преступлениям консархической Гвардии и которого влиятельные представители биржевой элиты называют самым серьезным кандидатом на должность нового председателя консархической биржи, самый влиятельный пост после консарха Карана. Это был человек, с которым ей дефинитивно нужно было продолжать строить хорошие и взаимовыгодные отношения. Тем более что ее считали близкой к покойному Биржарху…
— Да, — подтвердила она про себя: надо увидеться с этим фейкером с разноцветным локоном. А потом, конечно, она посвятит себя бабочке, которая уже поселилась в ней, и чей полет она уже ощущала, чувствовала, как та летает по каким-то широким и залитым солнцем пределам, о существовании которых Татьяна Урова узнала впервые за всю свою сорокадвухлетнюю жизнь…
Услышав обычное ежедневное сообщение службы безопасности о прибытии Консарха, Татьяна Урова, только что удобно разместившись и положив ноги на стол, вскакивает, прерывая мечты и, нажав кнопку на командной панели, меняет облик кабинета.
Она включает первую из ряда камер, следящих за приходом шефа в рабочие помещения, и замечает, как, одетый в безукоризненный черный костюм, застегнутый на все пуговицы до верха, с тонкой черной папкой в руках, медленным шагом и сохраняя величественную осанку, по внутренним помещениям идет первый человек сообщества. Консарх входит в специальный лифт, которым, когда его в нем нет, также пользуется Урова как глава его кабинета, а потом, когда он появляется в глубине коридора, на изображении, за которыми следит Татьяна, видно, что двойные электронные двери теперь, как и весь кабинет, окрашиваются в цвет темного красного дерева. Ее комната превратилась в кабинет с множеством виртуальных окон, обрамленных тяжелыми драпировками и закрытых прозрачными тюлевыми шторами, сквозь которые проникают лучи предполагаемого солнца и освещают пол различными узорами и фактурами, которые по дизайнерскому умолчанию во время пребывания в помещении Консарха оформляют его барочными узорами из золотых и бордовых нитей, совпадающими с виртуальными драпировками Личного кабинета Принцепса Консархии.
Двери открываются, и в ходе небольшого, ежедневно совершаемого ритуала встречи первого лица социально-экономического акционерного сообщества Корабля и Прибрежья, его приветствует ненавязчиво интонированная торжественная музыка с фанфарными созвучиями, а также скромно опущенный взгляд шефа кабинета Татьяны Уровой. Когда двери снова закрываются за ним, Татьяна замечает двух охранников из личной охраны Консарха, вставших перед ними.
Юго Савин любит кататься на доске и занимается этим удовольствием всегда, когда выдается такая возможность. Он катается на своем леви-борде, который недавно купил в основном на собственные деньги и с некоторой помощью отца. Он почти все время пользуется левитационным скайбордом, паря над асфальтированными дорогами города, а еще над крышами автомобилей, прыгая оттуда и оказываясь на несколько сантиметров выше крыш двухэтажных автобусов, курсирующих по регулярным маршрутам, проложенным по густой дорожной сети улиц городской части Консорциума Корабля и Прибрежья, а также направляющихся на дальние территории… Он умело перепрыгивает через какой-нибудь движущийся маленький электромобиль, а потом электромагнитно зависает над самым асфальтом дороги, нервируя и раздражая вообще-то образцово дисциплинированных водителей электромобилей.
Летними ночами, которые в центральной части Консорциума из-за загрязненного воздуха бывают давящими и удушливыми, Юго вылетает в район Прибрежья и, создавая вихри в застоявшемся воздухе над рекой, летит то под, а то сразу потом и над часто натыканными мостами, ловко огибая в рискованном слаломе скульптуры и канделябры, которыми они все уставлены. Юго играючи пролетает над восемью мостами, официально имевшими одно общее название «Гамма» (каждый из них был назван в честь одной из музыкальных нот), проложенными над Вардаксиосом, главной рекой всей центральной области, и украшенными богато декорированными неоампирными оградами и бесчисленными скульптурами заслуженных консархийских деятелей культуры в натуральную величину, отлитыми из динамичной пластичной бронзы.