— Прошу прощения, — растерянно говорит епископ.
Поскольку она отказывается от возможности внести в разговор хотя бы немного тепла и, к примеру, спросить нервничающего церковного иерарха о названии его пергидролъной формулы, гиперепископ снова активирует клобук, причем на этот раз тот опускается равномерно и с некоторым достоинством ложится на плечи архипастыря, но теперь незаметно для него сменив цвет на цикламен вместо архиерейского фиолетового, на что Урова, профессионал до мозга костей, никак не реагирует.
— Кстати, мы ожидаем важного посетителя, — говорит глава НОУЦ, приподнимая ставшую теперь темно-розовой шапку, но не желает больше ничего сообщить главе личного кабинета Консарха, добавив лишь: Но об этом я могу сообщить только принцепсу Карану лично.
— Я передам, Двойной господин Каллистрат, — технически безупречно продолжает Татьяна Урова, снова разряжая накаленную обстановку и обозначая окончание рабочего визита, — я уверена, что наш Консарх сделает все во благо высшей духовной платформы нашего Консорциума, Вашей и нашей базовой церковной общности.
— Когда я раскрою ему подробности предполагаемого визита, то Тройной господин Каран сам увидит, насколько важна моя просьба! В любом случае, спасибо за контакт, мадам… гм… ‘рова, — говорит предстоятель, глотая первую гласную, которая кажется ему самой неподходящей в фамилии этой в остальном совершенно застегнутой на все пуговицы, до неприятности серьезной и высокопрофессиональной женщины.
— Все еще мадемуазель, Блаженнейший, — спокойно сообщает ему Татьяна, возвращаясь к своей прежней покорности, как будто ее недавнего высокомерия никогда и не было.
— Да благословит вас Всевышний удачным и плодородным браком, да осчастливит многочисленными чадами для вашего блага и блага консархии, — говорит гиперепископ натренированным слегка патетическим голосом, каким он всегда произносит эту формулу.
— Это будет исполнением одной из моих молитв, Блаженнейший, — с готовностью отвечает Урова и тут же, спонтанно вспоминая вчерашний замечательный секс, думает, что больше ей ничего не нужно, кроме хорошей доли акций консархии, а уж тем более ей не нужны брак и «чада», но не выказывая и тени этих мыслей, она слегка кланяется, когда гиперепископ поднимает правую руку со сплетенными пальцами, чтобы поспешно благословить ее, тут же энергично поворачиваясь к двойной двери, которую Татьяна Урова быстро открывает перед ним, активируя действие подходящим голосовым внешним кодом: «Вам всегда, снова и неизменно рады в этих залах!», с интонацией, которая более уместна для выражения, которым по сути оно и является «Сезам, закройся!»
— Послушайте, дорогой Антон, — обращается благородная дама София Паканская к юному Аполлону, который льстиво смотрит на нее с огромного экрана. И, чувствуя, как ее охватывает чувство симпатии к собеседнику, она добавляет неожиданно доверительным тоном, наклоняясь к камере так, что экран Полякова заполняется ее шевелящимися в шепоте губами.
— Сделайте этот текст, милый Поляков, как можно более солидным. Мне кажется, что из всех Ваших друзей лично я была бы особенно рада видеть Вас во главе Правления нашей биржи.
Услышав такое заявление, Поляков с удовлетворением поправляет золотой вихор, а она продолжает ему объяснять:
— Консарх, конечно, обратит особое внимание на тот доклад, на который ему укажут, так сказать… ключевые люди, кому он особо доверяет… Вы понимаете, что я хочу этим сказать, не так ли?
— Абсолютно, дорогая госпожа Паканский, — говорит Поляков и снова намеренно произносит неправильно родовое окончание ее фамилии, потому что безошибочно чувствует, что ей нравится эта формально запрещенная, но гораздо более модная форма, и одновременно склоняется перед ее 5D-образом скорее элегантно, чем благодарно. — Я хочу, чтобы вы знали, что в отчет по управлению нашими биржевыми процессами я вложил все свои знания и опыт. Там я предлагаю внедрение гарантийных механизмов, позволяющих избежать опасных ситуаций, подобных той, которую я недавно полностью разоблачил. И, как вам известно, не так ли — с довольно большим риском для самого себя, но с полной лояльностью к нашей финансовой системе… Кроме того, я также включил туда данные о новейших практиках, собранные на биржах передовых европейских консархатов, и, что особенно ценно, те, что получены в результате моих собственных исследований и, конечно же, специализированных тренингов на Единой фондовой бирже Союза Американских Штатов.
— Прекрасно, дорогой господин Поляков. Не сомневаюсь, что вы станете креатором первоклассного труда, который выделит вас среди претендентов на высокую должность. Это, несомненно, значимо для всех акционеров нашего бизнес-сообщества, но отмечу, что еще до того, как вы сообщили мне об этих аспектах вашего кандидатского доклада, я лично со все возрастающим интересом предвкушала знакомство с вашим проектом, — говорит она и, склонясь к его голографическому изображению, добавляет доверительным тоном: У вас уже есть наша… точнее, моя благосклонность, дорогой Антон, а затем незаметно делает паузу и включает запахопередающее устройство, посылая ему дуновение своих духов «Эндорфиния», при этом интимно спрашивая: Ведь я могу к вам так обращаться, господин Поляков?
— Конечно, глубокоуважаемая, — пылко отвечает он, внутренне насмехаясь над ее «да ведь». Чувствуя струю ее «Эндорфинии», запах которой ему совершенно не нравится, он сохраняет приятное выражение лица, осознавая, что она в данный момент выразила свою полную увлеченность им, ради чего он, собственно, с ней и общался. — Ваше дружеское обращение — большая честь для меня, уважае…
— София!
— Извините, что? — не понимает он.
— Как что, — ласково объясняет она ему, — и вы называйте меня по имени. Просто София.
— Я не смею, глубокоуважаемая Властительница…
— София, — добавила она, с соблазнительной интонацией нараспев произнося свое имя.
— Ну, да… София! — говорит наконец Поляков и, уже ощущая блаженство от только что достигнутого успеха, переходящее в хорошо ему знакомое чувство самоудовлетворенности, он испытывает легкую эрекцию, имеющую шанс перерасти в более сильную, хотя и не подвергающуюся опасности быть замеченной под запахнутыми полами быстро застегнутого блейзера. Однако Поляков достаточно владеет собой, чтобы дать команду на кратковременное покрытие лица легким электронным покраснением начальной степени.
— Вот так, — улыбается она, заметив артифициальный румянец на лице красавца с золотым вихром, и радостно ударяет ладонью по твердой обложке лежащей у нее на коленях книги.
— София! — снова говорит Антон Поляков, и то, как теплый и молодой мужской голос произнес ее имя, отозвалось у нее в ушах нежной музыкой, глубоким эхом, то есть — заманчивым призывом.
— Антон, — интимно обращается она к нему, а почему бы вам не заскочить сюда, ко мне.
— Да, конечно. И когда? — спрашивает Поляков.
— Ну, скажем так, прямо сейчас. Вы, как мне кажется, еще не были у нас…
— К сожалению, я не удостоился такой чести…
— …Конечно, если вам самому этого хочется.
— С удовольствием, уважаемая…
— Отлично. Я немедленно пошлю за вами одну из левитирующих кабинок. Она найдет вас автоматически по ДжиПиЭс вашего аудио-видео коммуникатора. Кабинка опустится прямо рядом с вами. Вам останется только войти в нее и устроиться поудобнее, — инструктирует она его и добавляет: Надеюсь, это посещение не слишком помешает вам в усердной работе…
— Вовсе нет… Думаю, оно может послужить стимулом, вдохновит меня, — говорит Антон Поляков, театрально улыбаясь, и добавляет: Я скоро поднимусь к вам…
— София! — учит она его с соблазнительной улыбкой на губах.
— София, — говорит он снова призывно, глубоким и как будто теплым голосом, нажимает кнопку на пульте управления и прыскает своим трансферным ароматом в ее сторону, не переставая улыбаться с дозированной и чарующей неловкостью и не снимая улыбки до полного отключения телекоммуникации.
Когда Поляков отключается, София прижимает закрытую книгу «Дело Консархии» к своей маленькой и к тому же дряблой груди, скрытой за плиссированной накидкой и укрепляющим бюстгальтером, и чувствует себя энергичной, как не чувствовала уже много лет. Затем бросает книгу на диван и уходит, полная срочных интимных замыслов, готовиться к визиту.
Она спешит в гардеробную, примыкающую к огромной спальне, и, открывая шкаф с предметами интимного гардероба, решает в пользу обновленной версии биогенетической груди номер 4, тип «Б», которую она выбирает среди множества моделей различной формы, идеально аккомодированных под ее оттенок кожи. Она выбирает модель скромной и разделенной груди, которая всегда казалась ей вызывающей, но которая так и не привлекла внимание мужа, и начинает смотреться в зеркало, двигая своими новыми частями тела и критически рассматривая их со всех сторон.
И остается очень довольной.
Это были не его воспоминания, а воспоминания, услышанные от отца. Однако Слободан Савин долго записывал их на электронный блок. Он уже вполне осознал, что люди среднего возраста, одним из которых был и он сам (ему был шестьдесят один год), не только принадлежат к двум мирам, но и обладают особым внутренним чувством, позволяющим живо принимать, разделять и чутко переживать жизненный опыт других, близких им людей, особенно представителей предыдущего поколения.
А после того, как его отец — тихий и замкнутый человек, многолетний вдовец и коллекционер доконсархийских почтовых марок, банкнот, фотографий и открыток с уже несуществующими видами кардинально изменившегося города — покинул этот свет, унеся с собой свой богатый и все более затихавший мир и свое совсем другое время, в первые зрелые годы Слободана Савина воспоминания об услышанных, лишь слегка затронувших его переживаниях возвращались к нему и настигали его, отчасти из отцовской коллекции фотографий, но все же в основном из собственных воспоминаний детства и ранней юности. Он был рад этому, потому что таким образом он сохранял, по крайней мере, пока он сам был жив, прежний, уже безвозвратно исчезнувший мир, время, которое теперь почти никто не помнил. В отличие от тупого большинства, существовавшего в абсолюте настоящего времени, он хранил яркие воспоминания. В его личной грамматике имело место и активно действовало как прошедшее, так и давно прошедшее время. Этот мир прошлых времен существовал в нем, в красочных коллекциях открыток отца, а еще и в его многочисленных набросках, рисунках карандашом, гуашью, тушью и в небольших стрипах комиксов, в которых Слободан Савин с удовольствием оживлял части того давнего, едва испытанного им самим времени.
При этом он не знал, удастся ли ему передать эти едва упорядоченные груды разных сохранившихся воспоминаний об исчезнувшем облике и образе жизни, когда-то существовавшим в окружающем его пространстве, своему собственному сыну, оставшемуся после развода жить с ним. Он пытался ему рассказать, показать, донести до него и объяснить очень многое из прошлого, но после многочисленных попыток, может быть дилетантских, разочаровался, потому что все его усилия оказались напрасными; Юго, которому было около семнадцати лет, отказывался не только брать что-либо от него, но и делиться с отцом чем-нибудь своим. Его тогда интересовало только, как заставить «старика» купить ему новый рюкзак, толстовку из управляемого материала, антигравитационные ботинки, левитационную доску последнего поколения и, главное, вовремя получать карманные деньги в мелких акциях.
Слободан Савин много раз пытался проникнуть под эту оболочку утилитарного отношения к себе, когда шуткой, а чаще разговорами, которые всегда натыкались на ответное молчание и безразличный взгляд сына, глаза которого оставались такими же, даже когда Юго рассматривал только что законченные трехмерные комиксы, которые Слободан Савин публиковал в консархийских массмедиа, готовые к передаче электронным заказчикам или частным агентствам рыночной коммуникации. Слободан Савин, однако, считал, что холодное отношение Юго к нему было не выражением голого корыстолюбия, а скорее результатом бунта, зародившегося в сыне после крушения брака его родителей.
Благодаря своему сыну и рассказам о детях коллег, знакомых и бывших друзей, Слободан Савин понял, что в настоящее время людьми утрачена способность выслушивать и уважать мир других, особенно пожилых; потому что теперь все жили, исповедуя абсолютный прагматизм, уже и провозглашенный официально, в абсолютном настоящем, в абсолютно меркантильный промежуток времени, а это, — заключил Слободан Савин, — есть лишь другое название абсолютного эгоизма и абсолютного одиночества, глубоко въевшегося в поры этого времени, потерявшего ощущение другого, наверное, именно поэтому оставшегося и без собственного вкуса и без аутентичных запахов…
Его собственные воспоминания были скуднее, чем отцовские, но они казались ему более сильными и впечатляющими. То же чувство радости и, что намного важнее, чувство пробудившихся эмоций оживало в них каждый раз, когда он входил в едва различимые пределы детства и юности, каждый раз, когда он приходил на берег реки и смотрел на ее воды, когда оказывался в тех местах на набережной, где он впервые обменивался взглядами с маленькими красавицами, в которых он так легко влюблялся, чьи портреты еще мальчиком он рисовал дома по памяти, а потом дарил им на школьном дворе, во время прогулок над рекой, или посылая по электронной почте, получая взамен сначала блеск в девичьих глазах, а потом их нежные поцелуи и наконец страстные объятья и полное обладание…
Тогда, когда эти места еще существовали, Слободан Савин из-за них ходил гулять по берегу вдали от города и незаметно искал тайные места своей первой и последующих любвей, внизу, на самом берегу реки, на лугах, где потом он занимался любовью среди дикотравья, густо усеянного мелкими цветками ромашки. Его и его юных возлюбленных пьянили неповторимая сладость и аромат ромашки, дикой лаванды, мелиссы, стальника и свежий запах дикорастущих трав, которые они впивали раздутыми ноздрями. Аромат пронизывал их тела, волосы, его и ее первые любовные переживания, когда они обменивались сперва робкими, а потом все более страстными объятиями и ласками, от которых рассыпались прозрачные шарики одуванчиков и разлетались, подгоняемые порывами ветра, чтобы разнести их сладкие восторги и волнения по всем травам окрестностей, уже хорошо знакомым с ним и с другими юными влюбленными…