— Конечно, понимаю, гиперблаженнейший. Хотя, в конце концов, это даже и не столь важно, — спокойно отвечает Урова. — Важно то, что Принцепс испытывает высочайшее уважение к нашей центральной вере и что он так много инвестирует в ее учреждения. Нужно ли напоминать вам, что строительство Пресвятой Церкви «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма», не считая, конечно, консархических гиперскульптур на центральной площади, является крупнейшей его инвестицией?
— Да, да, да, конечно… Однако, знаете, мне бы хотелось и лично сообщить ему несколько важных подробностей… — нервно соглашается первосвященник, а она продолжает спокойно, будто его не слыша:
— Возведение нового кафедрального собора на Верхней палубе нашего эпицентрального урбанистического комплекса, является, как всем известно, лучшей тому иллюстрацией.
— Несомненно, уважаемая дочь моя, именно поэтому Дорогой Вождь осенен Нашим благословением, и его имя ежедневно упоминается во всех храмах на территории нашего Консорциума Корабля и Прибрежья на трех языках нашей церкви: на нашем домицильном языке, на старославянском, а также в некоторых храмах Озерного Епископата, который находится, как известно, под нашей символической церковной юрисдикцией, и на латыни — говорит предстоятель Униатской Церкви и в качестве наглядного подтверждения поднимает архиерейский жезл, получившийся из сложенного архипастырского посоха, и произносит официальное благословение, направив антенный жезл в сторону кабинета консарха, у которого размещен монитор с клипом его живого электронного изображения, в котором Каран пожимает руки высокопоставленным лицам, подписывает документы, изучает отчеты акционеров… — Beatus esse Carranus Magnus, consarchus Navis et Orae fluminis Axii![1] — а потом, на миг приостановившись и полностью поменяв интонацию, доверительно спрашивает собеседницу: Да, кстати, дочь моя… Вы принадлежите к нашей Церкви, так ведь?
— Конечно, Ваше высокоблаженство, — подтверждает она и благоговейно прикрывает глаза, хотя никогда не чувствовала себя религиозной. Татьяна Урова устанавливает контакт со Всевышним только, когда призывает Бога в моменты крайней неопределенности исхода определения сумм оплаты за выполнение ее нелегкой работы, которые вообще-то определяются ежеквартально на основании совершенно неопределенных критериев, выделение этих сумм административно курирует Правление Консорциума, а точнее этот его президент-скряга, недавно завершивший свое земное существование, а вместе с ним и страдания всех тех, кто зависел от его капризной воли…
— Отлично! — с удовлетворением сказал лидер Униатской церкви и подошел к ней поближе, сменив тон на доверительный, — тогда я могу говорить с вами откровенно… Я пришел сюда, чтобы побеседовать с ним не только об этом, но и о некоторых новых обстоятельствах, возникших в связи с просьбой других конфессий, присутствующих, как вы знаете, в нашем Консорциуме…
Урова вежливо наклонила голову и прикрыла глаза, ожидая объяснений, которые князь церкви не обязан был давать ей как шефу личного кабинета Принцепса Консорциума Корабля, хотя она и так прекрасно знала, о чем идет речь…
— Я имею в виду, — откашлявшись, сказал предстоятель домицильной христианской церковной организации, — что если мне не удастся дождаться Консарха, то передайте ему, что я поддерживаю сооружение нового религиозного объекта Исламского Союза Консорциума Северных Вакфов и Корабля… — тут он остановился.
На мультимедийный звонок молодого Полякова София Паканская хочет ответить, сидя в эффектной позе на диване, поэтому скрещивает ноги под платьем с широкой и удобной юбкой, берет в руки книгу «Дело Консархии», на которой стоит имя автора, тройного господина Карана Великого, она тут и лежит для как публичного, так и приватного позирования перед видеофоном, затем, склонив голову к раскрытым страницам, наконец включает обмен изображениями и звуком на домашнем аудио-видео телекоммуникаторе:
— Мое почтение, глубокоуважаемая госпожа Паканская! — доносится из огромного трехмерного видеоизображения, занимающего пространство вдоль всей стены, деликатный голос Антона Полякова, вежливо склоняющегося перед ней.
Благородная София Паканская полузаинтересованно поворачивает голову в сторону его слишком ярко колорированной голограммы, и ее опытный глаз сразу замечает, что включены функции модификации изображения, в первую очередь опция «I’m feeling happy».
— О, господин Поляков, это опять вы, — говорит Паканская с достоинством и приподняв бровь, отмечая, что романтический локон ее симпатичного собеседника на этот раз окрашен в золотистый цвет и притом того же оттенка, что и рельефные пуговицы, украшающие его узкий темно-синий блейзер и шелковый небесно-голубой шарф, аккуратно заправленный в кипенно-белую рубашку с расстегнутыми верхними пуговицами. Одеяние Полякова завершают безупречно белые узкие брюки, которые подчеркивают его длинные стройные ноги.
Из устройства передачи запахов доносится аромат его духов новейшего поколения с нотками тестостерона.
Все это сразу пленяет ее, потому что со своими правильными чертами лица и золотым локоном он выглядит — словно на полотне из Музея консархической предыстории — нереально, как рекламная модель или, еще лучше, как какое-то юное древнее божество («Аполлон», говорит она себе!), только в английском блейзере, чуть менее приталенном по последнему слову моды…
— Вы говорите «опять», благородная дама?! Я чувствую себя неловко. Раз уж я отнимаю ваше драгоценное время, то немедленно отключусь, — говорит Поляков с чуть растерянной, но в то же время любезной улыбкой, явно не чувствуя никакой неловкости и не преминув отметить про себя, что книга Паканской, как и при его предыдущем звонке, открыта примерно на том же месте, в самой середине.
— Совсем нет, дорогой господин Поляков. Наоборот, вы даете мне возможность немного отдохнуть от непрерывного погружения в последнее издание этой книги, — быстро парирует благородная София Паканская, захлопывая книгу «Дело Консархии», которую, кстати, как она считает, ей следует продолжать держать в руках, только теперь немного более небрежно. — Это «опять» означает лишь то, что я с радостью жду вашего звонка. Ну как вы, мой дорогой?
— Весь в делах, уважаемая госпожа. В полной вовлеченности, поверьте… Я активно готовлю концепцию своего предвыборного выступления, — выпаливает он и пытается объяснить, что он имеет в виду, как будто она не знает, как действует кадровая комбинаторика общества. Поскольку после освобождения места Председателя Правления Консархической фондовой биржи мне было предложено тоже баллотироваться на эту должность, то я…
— А вы, дорогой Поляков, совсем не боитесь сплетен, которые могут возникнуть из-за этого? — говорит она с величавым кокетством.
— Каких сплетен, уважаемая? — с четко выверенной небрежностью спрашивает Поляков, повернувшись к ней лицом с выражением полнейшей невинности.
— Говорят, что вы намеренно разоблачили беднягу Биржарха, — пытается пошутить она.
— Беднягу? — Поляков выхватывает неожиданное определение из ее высказывания. — Этот бедняга, уважаемая, чуть не утопил всю консархическую экономику. Нет, я не боюсь таких сплетен, высокочтимая. Я не подталкивал его к грабежу, я лишь разоблачил его и оперативно защитил акционерную целостность сообщества. Это, кстати, входит и в мои официальные обязанности. Вы можете себе представить, что бы произошло, если бы наша акционерная система рухнула…
— Да я шучу, дорогой Поляков. Я, конечно, знаю, какому риску тот спекулянт подверг устои нашей финансовой системы… Ну, не относитесь ко всему так серьезно.
— Я, дорогая госпожа Паканский…
— Паканская, прошу вас! — поправила она.
— Я, высокочтимая, все воспринимаю не всерьез! Такой уж у меня склад ума, — говорит он и улыбается новой очаровательной улыбкой, перед которой даже она не может устоять. — Мне весело даже сейчас, когда я пишу доклад о менеджменте фондового рынка…
— Вам просто надо обращать внимание на свою речь, — перебивает она, — я замечаю, что вы используете нестандартизованные выражения.
— О, так это у меня по дефолту, — говорит он, утонченно настаивая на англомаке, — но я дефинитивно обращу на это внимание, — добавляет он и продолжает с того места, где его прервали. — Итак, в этом репорте я предложу листинг оригинальных идей… которые конечно будут полезны новому Биржарху. Независимо от того, буду ли им я, или… так сказать… посторонний тип или какое-нибудь безмозглое создание…
— Я вас слушаю, — спокойно говорит Урова, холодно глядя в гладкое лицо гиперепископа Каллистрата, наперед зная, что он скажет то, что тут же и последовало…
— …но с тем, чтобы он был построен вне палубы, на которой планируется воздвигнуть наш кафедральный собор «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Иерусалимского храма». Как вы уже знаете, так будет назван новый и самый роскошной храм не только нашей Консархии, но и нашей епархии, и потому возводимый на высочайшей палубе нашего Ко…
— Вряд ли! — Урова обдумывает ответ, и потом обращается к главе мультиконсархической Независимой Ортодоксальной Униатской Церкви.
— Конечно, Гиперблаженнейший, — энергично, хотя все так же спокойно и смиренно отвечает она, используя при этом еще один из официальных, восточно интонированных титулов первосвященника.
Она знает, что новый объект посвящен эпизоду, описанному в Евангелиях Нового Завета, согласно которому Иисус разогнал менял перед Иерусалимским храмом, что должно быть одновременно и религиозным признанием Консархии, а также символом этического духа акционерского сообщества и его центрального учреждения, Биржи…
— Хотя… — добавляет она, пристально глядя в глаза гостю, и останавливается, словно подыскивая точное выражение для того, что собирается озвучить.
— Хотя что? — с интересом спрашивает гиперепископ НОУЦ.
— …Хотя для нашего Президента и их просьба является легитимной, будучи основанной на фундаментальном EU-principle из корпуса директив Европеального Союза 3, который, соответственно, обязывает нас, а также другие консорциумы, принадлежащие к этому европеальному концентрическому кругу, защищать равноправное единство всех домицильно присутствующих конфессий.
— Да, конечно, но… — пытается перебить ее первосвященник, потому что вся эта бюрократическая галиматья ему давно известна, но она вдруг поднимает на него взгляд, делает паузу и многозначительно подчеркивает всего лишь один союз:
— И… монсеньор! — неожиданно обрывает его, энергично поднимая указательный палец и наклоняясь к нему.
— И? — отступает растерянный Каллистрат, а она продолжает тем же тоном:
— …И это гарантировано основным законом консорциума, нашей Торгово-политической конституцией… Мы, как независимый Консорциум, не хотим никаких недоразумений с брюссельской европеальной Штаб-квартирой, учитывая, что мы самоотверженно работаем над улучшением нашего статуса и продвижением на следующий уровень членства, то есть переходом из третьего — во второй европеальный круг… Другими словами, отец и брат Hyper beatus[2], мы находимся под постоянным наблюдением, наши действия подвергаются скрупулезному изучению и оценке, причем по мере приближения срока голосования по нашему новому статусу, мы оказываемся под все более и более сильным давлением. Конечно, мы не хотим, чтобы это стало широко известно.
— Знаю, знаю, дочь моя, и молю Всевышнего освободить нас из «круга третьего», в котором мы застряли на десятилетия вместе с этой нашей несчастной и страдающей консорциальной группой… Наша Церковь хранит память о долгом и тернистом пути, по которому прошла и она, так же, как и все общество…
— И мы молимся Богу, — Урова не теряет терпения, ее голос обретает новую решительность, и она технически безупречно начинает перечислять: Наряду с Трансгорскими, Горанскими, Черногоранскими, Черногорскими, Косоварскими, Метохийскими, Поморавскими, Ибарскими, Саво-Дунайскими, а также и с консорциумами Скадар и Улцинь, и, конечно же, Белградским и Дунайско-устьинским, потом консорциумами Сарай-Босна, Загреб-и-Загорье, а еще Сежана-Любляна…
— …да бог с ними, с этими азиатами! — добавляет Каллистрат, широко раскрытыми от удивления глазами разглядывая эту бесчувственную женщину.
— Хм, да… — нейтрально сказала Урова, понимая оскорбительный намек и, будучи прекрасно осведомленной о том, что каждый прием регистрируется консархийской системой наблюдения и мультимедийного архивирования, приводит официальные названия консархатов, принадлежащих к четвертому, внеевропеальному кругу.
— …и с многочисленными тюркоманскими общинами на Ближнем и Среднем Востоке, согласно новой карте Европеального союза 3, вознося молитвы о нашем продвижении во второй, более узкий круг, где и должны находиться консархии такого квалитета, как наша, с континентальной локализацией, традиционалистским профилированием…
— …и придерживающаяся западной веры!.. — осторожно замечает гиперепископ, но его собеседница делает вид, что не услышала последнего дополнения, и с холодным профессионализмом, на этот раз глядя ему прямо в глаза, чеканит:
— …но в то же время мы предметно работаем над этой повесткой… — отмечает Урова и скромно добавляет: Кстати, все актуальные религии — восточные.
— …хотя в то, что они допустят это наше продвижение я верю так же мало, как в существование прошлогоднего снега, — не умолкает иерарх, озабоченный беспокоящей его темой, но сразу берет себя в руки, понимая, что время его визита в Кабинет проходит быстро и безрезультатно, и что ничто не сможет изменить эту упрямую женщину, высокопоставленную и хорошо обученную, но все же всего лишь бюрократа консархической администрации. — Я для того и пришел, чтобы мы вдвоем с нашим великим Караном могли найти решение, — говорит архиепископальный владыка тоном, в котором чувствуется недовольство, и при этом он машинально дотрагивается до шапки, активизируя механизм смены материала и тем самым поднимая ткань пурпурного клобука с плеч, так что она, как удивительная штора, шумно треща, свернулась и скрылась под камилавкой, открыв ухоженные и причесанные по моде черные волосы предстоятеля, который, как сразу заметила опытным глазом Урова, явно пользовался каким-то новым видом антипергидроля.