Эта ценностная матрица предусматривает обязательное украшательство, намеренно выстроенную иллюзию, нечто нереально прекрасное, которое, как отмечается в ряде указов, «должно всесторонне захлестывать радостью субъекты и объекты консархии»; проистекая как из виртуального мира всевозможных электронных носителей, так и из пространственной организации города, полной признаков помпезной и — хоть это и звучит противоречиво — оптимистической разукрашенности, среды, перенасыщенной неоклассическими зданиями с тимпанами, антаблеманами и фризами, сооружениями в форме пирамид, окруженными колоннадами, напоминающими Савину бесполезные сахарные украшения на несъедобном свадебном торте; а тут еще и корабли на суше, гигантские колеса обозрения; памятники с тусклым бронзовым блеском и другие, в сияющей позолоте, скульптуры классических мифологических героев или символические изваяния, которые ничего не символизируют, не означают, даже не представляют ничего, кроме желания заказчиков, чтобы их слепили и понатыкали везде, где только можно, украсив реальность по своей воле и вкусам, выраженным в виде претенциозных и жалких фантазий на всевозможные темы и в формах, привезенных из разных мест и в основном вываленных на центральное пространство бывшей столицы, некогда центра доминиона, а теперь всего лишь города консархии, вдоль течения его неповоротливой реки.
Однако суровые законы действительности противостояли этой сказке из театральных декораций, которая неизменно напоминала Слободану Савину сцены из «Тригана», старого научно-фантастического комикса на гибридную классически-футуристическую тему, основанную, прежде всего, на иконографии древних имперских городов. Из глубины перспективы, словно из-за недостроенных театральных декораций, изображавших претенциозные, чрезмерно разукрашенные здания, словно с самой сцены аутентичного города, выглядывали объекты, относящиеся то к модернистическому предыдущему веку, то к восточному прошлому многовековой давности. Этот противоречивый образ, стремительно, всего за несколько лет возникший у него на глазах, создавал у Слободана Савина впечатление, что консархия живет в неком второсортном комиксе, иногда же ее образ ассоциировался у него с каким-то абсурдным кукольным театром в неудачно выстроенных декорациях европеоидного неоклассического, византийско-эклектичного и ретро-украшательского типа с неопределенной идентичностью, которая неизвестно почему называлась барочной. Эта мешанина строений в кричаще помпезном стиле, которого Савин не переваривал, в сущности была идеологическим опознавательным знаком бывшего неоантичного Доминиона Аксий, официальное название которого теперь, два десятилетия спустя, гласило — Консархия Корабля и Прибрежья.
Еще большее неприятие и брезгливость вызывала у него натужная таинственность, окружавшая эти постройки. Даже некоторые его коллеги, урбанисты, архитекторы и скульпторы, активно участвовавшие в нагромождении зданий, развязок с круговым движением на необустроенных площадях и в возведении бесчисленных памятников и скульптур, рисовали диаграммы с тайными знаками и символами. Еще в предконсархический период ходили слухи, что эти сооружения построены в соответствии с древними оккультными концепциями и мистическими доктринами, которым некоторые тайно приписывали мощное магическое воздействие, считая их гигантскими амулетами: от египетского Анха, через Око Гора, вплоть до Пантеона римского императора Октавиана Августа, которые вместе должны были сосредоточить в себе невиданную мощь и обеспечить маленькому государству магическую защиту и процветание…
Вместо этого, иронизирует Савин, разглядывая разукрашенные здания, государство свелось к совокупности доминионов, вскоре превратившихся в консархии, которыми с помощью биржевых инструментов управляет небольшая часть крупных акционеров, прежних собственников предконсархической эпохи или наследники их высоких ценностей, выраженных в акциях…
Глаза наблюдателя следят за каждым движением жертвы. Ему кажется, что ее размышления затягиваются, так что в какой-то момент наблюдатель, прищурясь, даже начинает машинально постукивать пальцем по поверхности стола, ожидая развязки совершенно неопределенной ситуации.
Эмилиан Контев безвольно ставит пузырек на стол. По выражению его лица, на котором резко выделяются темные круги под глазами, видно, что у него нет сил покончить с собой.
Заметив это, тайный соглядатай отводит взгляд от консархийского биржарха, нервно отворачивается и смотрит в окно, теперь уже широко раскрытыми глазами…
Из него открывается вид на, как ему кажется, всю реальность суженного пространства, теперь называемого консархией… Вдалеке, в глубине правого берега, за перенасыщенным фоном эклектичной застройки, из-за которой выглядывают вершины старых минаретов и импозантная башня с часами, выстроенная из тесаного камня и красного кирпича, простирается консархия Дарданский доминион Аллаха с унаследованным им скопищем ориентальных религиозных и светских построек: мечети, гробницы, башни с часами, постоялые дворы и восточные бани, некоторым из которых было по шесть столетий; часть построек когда-то превратили в музеи и картинные галереи, но теперь экспонаты оттуда убрали вследствие строгого запрета на изображение живых существ, возведенного в ранг основополагающего правила в Конституции Дарданского доминиона Аллаха — и используют по прежнему назначению. И в этом крае время повернуло вспять, только в другую эпоху.
Ниже по течению, на том же берегу реки, находилась Правохристианская Деспотия, просторы которой украшали большие и маленькие церкви, здания были правильной формы, а улицы широкими со свободными парковками, наследие первой постмодернистской концепции города второй половины прошлого века, выше по течению располагался Лево-либеральный доминион, все это были части тройной структуры некогда единого города.
Местные относятся к консархиям, как к паркам развлечений или историческим тематическим паркам. Кажется, что все эти люди живут в своем прошлом, но на самом деле в нематериальной, анонимной акционерной реальности… И полностью в настоящем. Они даже говорят в настоящем времени, потому что о прошлом говорить им не положено. Да и о настоящем тоже, за исключением того, что объявлено новым сегодняшним! Ну, а будущее — это всего лишь продолжение сегодняшнего.
Внезапно вопль отчаяния привлек внимание Эмилиана Контева, заставив повернуться к экрану. Вернее, нечленораздельный крик. Это последний крик Эмилиана Контева, который в мгновение ока хватает бутылку и выливает все ее содержимое себе в глотку.
Далее следует образ финальной агонии биржарха, результат поглощения яда для грызунов и мелких насекомых из пластиковой бутылочки с логотипом локальной фармацевтико-биотехнологической компании «Колегнар».
Химикаты действуют эффективно, и Контев, с надувшимися венами на шее, красным, а затем синим лицом, с драматически выпученными глазами и пеной, неудержимо бьющей изо рта, вскоре яростно корчится на полу, мучимый невыносимой болью и спазмами в желудке.
Слободан Савин с трудом просыпается после бурно проведенной ночи. Несмотря на это, его переполняет чувство удовлетворения. Он вспоминает, что после занятий любовью с Татьяной и после их затянувшегося расставания, когда она наконец ушла, буквально вырвав потное тело из его объятий, он встает, надевает тонкую домашнюю рубашку, и до рассвета работает над новым многомерным заказом, самым сложным проектом, за который он когда-либо брался, а затем, почувствовав, что у него кружится голова из-за низкого давления, от которого хронически страдает, он встает, открывает дверь своей мультимедийной лаборатории и пытается позвать сына:
— Ю… — едва может сказать он, потом откашливается, сглатывает и только тогда выкрикивает его полное имя — Юго!
— Опять куда-то свинтил, — говорит себе Савин, не дождавшись ответа, и вспоминает, что вчера вечером Юго рано ушел в свою комнату, устав от выполнения голографического заказа. Над ним сын работал весь день, и казалось, что он собирается сразу лечь спать. Савин оставил его отдыхать, а сам пошел к себе в кабинет, пока у входной двери ни появилась Татьяна, и с ее приходом он забыл обо всем, включая Юго.
И вот теперь, проснувшись, он понимает, что парень куда-то смылся — только он сам знает куда! — как обычно, не сказавшись перед уходом. Готовясь позвонить ему, чтобы просто узнать, как он и где он, Савин улыбнулся, потому что ему пришло в голову, что имя Юго идеально подходит сыну.
Когда люди впервые его слышали, они обычно спрашивали, что это за имя, поскольку оно было довольно необычным в антропономастике консорциума. Детей мужского пола в предконсорциумный период преимущественно называли Даниилом, Лукой, Матвеем и Марком. Потом стали называть их новыми и экономными модификациями античных имен: Тем (от Теменуса), Пер (от Пердики), а еще Перс(ей), Ари(стотель), Ами(нта), Эври(пид), а девочек Эври(дика), Иппо(ния) или Арси(ноя). Хотя все эти имена были архаичными и языческими, без христианских святых-покровителей, они давно уже стали приемлемыми, так что их в дальнейшем, немного стыдясь, внесли в церковный реестр и синодальным решением им назначили день в церковном календаре, так называемый День предшественников Христа, который праздновался 29 февраля високосного года. Независимая Православная Униатская Церковь массово крестила детей такими именами и в другие дни… Из этого неохристианизированного, но вообще-то древнего языческого ономастикона, как сразу заметит внимательный читатель, было взято и официальное имя первого человека этого консархата, основной титул которого звучал так: Тройной господин Каран Великий, Консарх корабельно-прибрежный, за которым следовали производные звания Президент Консорциума; Дорогой председатель; Уважаемый Приор. А недавно появилось новое обращение с привкусом великодержавности — Принцепс консорциумский…
Так что, когда Слободана Савина спрашивали, что означает имя его сына, он отвечал: «Юго? Ну, Юго — как морской ветер». Но вообще-то он назвал сына Юго в честь своего отца. А его отца звали Югослав, в честь старого, всеми забытого многонационального государства, основой которого была общественная собственность (всех и никого) и которое в своей разнообразной географии включало в себя обширные низменности, половину Адриатического моря, живописное побережье, вершины Альп и Динарского нагорья, латиницу и кириллицу, родственные языки, носившие названия наций, и множество языков меньшинств различного происхождения, на которых говорили, преподавали, использовали в средствах массовой информации, литературе и искусстве. И отец Слободана Савина был убежден, что именно из-за этого богатого синкретизма и его преимуществ эта страна развалилась под грузом навязанного ей этнофилетизма в самом конце прошлого века…
Тогда, думает Слободан Савин, родилось немало Югославов, названных в честь страны. Когда это большое государство распалось, и вместе с ним исчезла причина появления тезок его отца, большинство из них стали называться просто Славами, сократив имя до последнего слога. Его отец вопреки всему до конца оставался Югославом. Когда у него родился сын, Слободан хотел назвать его в честь отца. Эна была против. Сказала, что имя слишком длинное и, главное — бессмысленное. Тогда он определился с первыми двумя слогами имени, которое, похоже, тем временем потеряло былое значение, но не смысл. Эна не возражала. Таким образом, имя их сына получило название теплого ветра, дующего на Адриатике. Возможно, именно потому, что все трое жили в глубоко континентальном, не имеющем выхода к морю анклаве.
На самом деле, ей нравится и то, что он говорит, и то, как он это говорит. Вообще Татьяне Уровой нравится слушать Слободана, и когда он ей что-нибудь говорит и особенно когда он ей что-нибудь шепчет — причем так, что создается впечатление — что только ей, и никому больше. Шепчет такое, чего она никогда не слышала, а если и слышала, то это было давно в ее сорокадвухлетнем, страшно быстром, максимально и многосторонне занятом и постоянно стремящемся вверх ходе жизни, особенно той ее части, в которой она упорно делает карьеру…
То есть когда-то давно, во время ее первых, еще не вполне определенных влюбленностей мужская речь ласкала ее так же, как теперь, когда она стоит на самом пороге среднего возраста…
Она его любит.
Уже?!
После нескольких встреч, двух вечерних прогулок по старым улочкам, утопающим в длинных тенях конского каштана, оставшегося от другого времени — «и пространства!» — говорил ей он — которых она совсем не знала; и после всего лишь одной ночи, проведенной с ним?!
Ерунда. Это все только потому, что она хочет его…
«А в чем тут разница?» — пронеслась у нее в голове третья мысль, но уже в следующий момент Татьяна резко прервала ее и вынужденно вернулась к реальности своих рабочих будней.
По пространству ее кабинета вновь разнесся сгенерированный компьютером спокойный женский голос, на этот раз возвещающий об официальном визите высокопоставленного лица.
Со временем у Слободана Савина развилось чувство, что в негативной утопии, которая как назло сформировалась у него в голове в процессе погружения в вымышленную гармонизированную окружающую среду, города и сёла, изначально стоявшие на берегах более или менее чистых водотоков, все более и более превращались в горы отходов, а некоторые становились похожими на переполненные помойки и грязные занавоженные деревенские конюшни, отчего у Слободана Савина возникло почти навязчивюе ощущение, что не только их, но и его повседневную жизнь переполняет весь этот мусор; как в известной истории из мифа о Геракле, которую именно по этой причине он использовал в своем комиксе. Слободан Савин не стал переносить этот комикс в античность, наоборот он спроектировал его так, чтобы, переведя его в голографическую форму, приблизить к настоящему. В нем, в своем комиксе, он сам, подобно мифическому Гераклу, станет героической личностью, совершит подвиг и направит воды рек (добавив, говорит он себе, еще несколько!) в грязные, запущенные и дурно пахнущие пространства, чтобы они унесли и убрали все нечистоты, всю гниль, весь отвратительный мусор, который столько десятилетий собирался, накапливался и верховодил повсюду.