Тогда из-под густых и грязных водных завес, из переменчивых укрытий в глубине все более нечистых рек, может быть, демистифицирующе и потому вызывая некоторую грусть, появились и представились бы взору образы, предметы, знаки, акронимы, сокращения, символы, одним словом, воспоминания, краткосрочные или долгосрочные, ложные или реальные ценности, оставшиеся от прошлого, погребенные в иле на дне пересыхающих или уже совсем высохших рек.
Эмилиан Контев сделал множество видеозвонков из своего офиса, надеясь, что они окажутся для него спасительными. После того, как результат каждого из этих звонков — в первый раз в его жизни — оказался таким же жестоким, как удар о бетонную стену, к нему пришла мысль, темная и тяжелая, как будущее: покончить со своими страданиями, сейчас, раз и навсегда.
Отчаяние охватывало его все больше и больше. В отличие от того, что волновало его прежде, теперь ему были безразличны даже подозрения, что кто-то постоянно следит за его бесполезными разговорами с отечественными и зарубежными финансистами и что, вероятно, и в этот момент таинственный соглядатай наблюдает за агонией последних — если фильм скоро прервется — мгновений его жизни.
С недавнего времени для него — как теперь совершенно понятно читателю — вопросом жизни и смерти стал успешный исход его попыток получить кредиты и тем самым пусть и не полностью, но хотя бы частично; и пусть и не навсегда, но хотя бы на время закрыть огромные прорехи в акционерном капитале на консархийской бирже. Катастрофическое состояние биржи привело к тому, что ему стали с серьезными угрозами названивать сначала некоторые крупные акционеры, поздно сообразившие, что происходит, а потом и сам Консарх, который вчера в ультимативной форме приказал в двадцать четыре часа вернуть фондовые активы на биржу.
Так, собственно, и начался финал его драмы: сперва лихорадочные звонки финансистам из европейской внебиржевой зоны, в гражданские и клерикальные банки и, наконец, отчаянные переговоры с финансовыми фондами из каспийского, индокитайского и австралийско-папуасского регионов, которые, будто сговорившись, один за другим отказывали ему… К его ужасу ему заблокировали и его собственные счета, которые он тайно открыл на нескольких других биржах, так что кто-то, очевидно, точно знал реквизиты его счетов и сменил логины, пароли, шифры и пин-коды — из него делали жертву, усердно и целенаправленно подталкивая его к пропасти… После этих попыток, а также после ряда неумолимых отказов на его самые скромные просьбы, даже со стороны партнеров, которые были ему обязаны за оказанные им финансовые услуги, Эмилиан Контев — президент консархийской фондовой биржи — обрел твердую уверенность в том, что все они были предварительно предупреждены и подготовлены к отказу даже в ответ на его предложения, которые варьировались от обещаний впредь обращаться к финансистам за более скромными заимствованиями до обещаний значительного повышения процентных ставок по предыдущим займам; а еще в том, что этот неизвестный и циничный персонаж, который продолжает следить за его финансовыми активами, возможно, даже постоянно наблюдает за ним самим; что этот ядовитый аноним действует быстрее его и что он коммуницирует с финансистами, делая ходы, как минимум на шаг впереди него…
Славен Паканский рассматривает себя в зеркало, не шевеля ни одним мускулом, не меняя апатичного выражения полного лица, покоящегося на твердом подбородке, второй пока едва заметен, особенно когда он свежевыбрит, и только собирается решить, что выглядит вполне удовлетворительно, как слышит доносящийся снаружи неотвратимый подобно судьбе взволнованный голос жены:
— Ну, ты чего, вообще не собираешься оттуда вылезать!? Тебе уже обзвонились по поводу фортелей, которые выкидывает твой собственный биржарх, а ты там намываешься, как будто ничего не случилось.
Он не счел нужным ей ответить.
София, мадам Паканская, все равно продолжала стоять за дверью и не переставая орала мужу:
— Сам выходит в последний момент и, ясно дело, тотально мокрый. А я после получаюсь виноватой, что его стрессуют енти евонные мортальные мигрени!
Паканский и ухом не повел, даже услышав запрещенные, да еще и неправильно произносимые слова, которые она постоянно использовала вместе с другими из списка, приложенного к Директивам по защите гигиены местного языка, под которыми стоит его подпись. Он только был не вполне уверен, что входя сюда, запер за собой дверь.
Ванная комната — его интимное царство, которое он — не как раньше — теперь не хочет делить ни с кем, особенно с ней. Это единственное помещение, где ему спокойно в этом доме, стоящем на вершине горы, под которой, как ковер с мелкими повторяющимися узорами шоссе, внизу, буквально у него под ногами, раскинулся город, разделенный на два берега извивающейся рекой, ни начала, ни конца которой не было видно, во всяком случае отсюда. Там, внизу — город, утыканный высотными домами, глубокий геометрический горельеф, в углублениях которого находится асфальт улиц — раскинулся в вытянутой низине, окаймленной высокими горами вдали. Город все еще кажется единым целым, хотя внимательный наблюдатель даже издалека заметит линии разграничения, отделяющие его от соседних автономных консархий.
У Эмилиана Контева ощущение, что за ним наблюдают, все усиливалось, и понятно, что у него не было времени анализировать, реальный ли это факт или частичная, а то и полная паранойя с его стороны…
Однако загадочный соглядатай, следящий за деловой деятельностью, да и за частной жизнью Эмилиана Контева, действительно существовал; речь шла о сущности, анонимно инкорпорированной в информационные сети, иначе говоря — об электронном невидимом коммуникаторе, непрерывно следящем за отчаянными попытками консархического биржарха получить финансовую поддержку для огромной и дубиозной акционной массы, за которую отвечал Контев.
Наблюдатель, который действовал с хладнокровной точностью хирурга (пора познакомить читателя с ним поближе) с характерным тиком — периодическим подергиванием глаза — следил за происходящим на экране. Но этот в общем-то незначительный недостаток не мешал анониму точно предугадывать последующие ходы и звонки своей жертвы и всегда быть на шаг впереди, кликая на коммуникационные коды, выводя их на экран из большой базы данных, молниеносно контактируя с теми самыми лицами, с которыми некоторое время спустя попытается связаться Эмилиан Контев. Это влиятельные магнаты и руководители финансовых институтов, полем деятельности которых является управление долговой массой, а через нее и акционерной собственностью консархий, доминионов, а также некоторых других экономико-территориальных гигаструктур, которые когда-то назывались государствами.
Этот анонимный персонаж, которого его собеседники на другом конце провода даже не знали, подавал информацию в точной, холодной и потому действенной манере, указывая им, что телефонный разговор, который вскоре состоится у них с Биржархом консархии Корабля и Прибрежья, будет иметь нелегитимный характер, представляя собой опасную попытку отобрать у них акционерные ценности, которые, несмотря на заверения, никогда не только не принесут им обещанного дохода, но даже элементарно не будут им возвращены. На этом всякая коммуникация прекращалась.
И вот, столкнувшись с внезапно охватившим его ощущением полного бессилия, сидя в кресле в своем кабинете на последнем этаже здания консархийской биржи и уставившись в разверзшуюся перед ним пропасть, Эмилиан Контев, второй человек в консархии и первый по финансам в сообществе акционеров — принимает роковое решение.
Тут его разумом совершенно неожиданно овладевает мысль о том, что же после его ухода будет с ценными бумагами, которые он кропотливо и конечно крайне осторожно, транш за траншем, в течение нескольких последних месяцев переводил на собственные счета на других биржах. За мгновение его охватывает и почти душит мучительное понимание того, что он, создатель этой пещеры с драгоценностями, никогда больше не будет наслаждаться теми огромными числами чистой и абстрактной стоимости акций, которые он с таким трудом собирал для себя и ни для кого другого, впрочем, еще и потому, что больше у него никого не было; и вот он, полный жалости к самому себе, с усилием отталкивает эти тягостные и трагические помыслы, от которых у него ком в горле и текущие градом слезы.
В прекрасном настроении, в каком она проснулась тем утром, Татьяна подходит к главному входу в свой офис, кладет ладонь на сканер, удостоверяет личность с помощью папиллярной идентификации, потом направляется в ту часть гигаструктуры Корабля, где располагаются его руководящие органы, не говоря ни слова, минует охранников, поднимается в отдельном лифте Верховного Кабинета и еще раз пройдя верификацию, только сейчас приблизив свой глаз к объективу камеры высокого разрешения для сличения рисунка радужной оболочки, наконец оказывается в своей обычной рабочей среде. Сегодня она даже забывает заказать наркофе или нарколу, которые все обычно употребляют по утрам как энергетик, для поднятия тонуса, и которые после давней легализации и выхода на рынок не только легких, но и рафинированных наркотиков, сейчас бьют все рекорды по продажам и по количеству потребителей этих напитков. Однако, вспомнив про свой офисный ритуал, она чувствует, что сегодня утром ежедневный стимулирующий чудесным образом напиток ей вообще не нужен. Другими словами, голова у нее снова занята мыслями о нем, ее новом любовнике, бета-самце Слободане Савине.
Ладно, скажи ради бога, что ты в нем нашла? Хороший любовник? Окей. Хотя были любовники и получше его, настоящие альфы. Тело? Намечается животик, и вообще никак не идеал ухоженного мужского торса. Возраст? Ну, он намного старше ее! Руки? Может быть. Наверное, его руки, ведь никто еще не ласкал ее так, как он… Но все же — продолжала она анализировать своего нового партнера — этого недостаточно для определения источника той энергии, которая наполняет ее и заставляет постоянно думать о нем. А что же тогда? Уж точно не его физический аутлук, над которым сегодня все работают, вот почему консархическая элита выглядит феш и фит, софистицированной и дефинитивно эго-дизайнерской, такой ухоженной, холеной, тренированной, фенированной и тонированной…
Напомним, что дом Славена Паканского, расположенный под вершиной горы и возвышающийся над вытянутой долиной, где расстелился город, надежно скрыт от взглядов снизу защитной стеной из пышной зелени спереди и высокими, ветвящимися и, следовательно, тенистыми вечнозелеными деревьями, которые растут высоко над домом на заднем дворе, оставляя много пространства между собой и крышей, тем не менее защищают дом от нежелательных взглядов и сверху, с вершины горы, даже с воздуха, от камер дронов и электронного наблюдения со всевозможных воздухоплавательных аппаратов…
К просторному одноэтажному дому консарха Славена Паканского, знаменитого владельца когда-то мульти, а ныне панфармацевтической компании «Колегнар», кроме асфальтированного подъездного шоссе цвета горной зелени, ведет еще и небольшая частная левитационная бесканатная дорога, трассу которой в нагорных зарослях обозначают скрытые от постороннего взгляда лазерные точки и дорожки. Имеется с десяток кабинок разного размера, которые — когда чета Паканских, а также дежурные офицеры и обслуживающий персонал находятся в резиденции — руководство охраны переводит в транспортное депо, находящееся на довольно большой высоте. Охрану объекта набирают из проверенных членов консархической гвардии. По желанию и, конечно же, под наблюдением и контролем компьютерного центра Резиденции Паканского, левитирующие кабины бесканатной дороги — снабженные несколькими сиденьями, которые, независимо от уклона поверхности под ними, сохраняют идеально горизонтальное положение — могут вращаться вокруг своей оси, менять позиции обзора и спускаться к нужной и заранее запрограммированной транспортной точке в городе, обычно к первой станции у подножия, а при желании садиться в любом другом пункте как на улицах города, так и на взлетно-посадочных площадках, расположенных на крышах особо охраняемых зданий и сооружений, начиная с объекта на Корабле и заканчивая плоскими крышами трех Триумфальных ворот, посвященных нынешнему и двум предыдущим консархам.
Готовясь к своему последнему пути, Эмилиан Контев подумал, что ему, вероятно, следует написать прощальное письмо.
— Но кому? — спрашивает он себя сразу же после этого: ведь у него нет ни жены, ни тем более детей. Лишь какие-то родственники, со временем один за другим отказавшиеся от попыток контактов после тщетных усилий связаться с ним, которые некоторые из них предпринимали, чтобы, ясное дело, попросить об услуге, на что у него не было ни времени, ни желания.
Таким образом, в итоге Эмилиан Контев полностью отбрасывает мысль о каких-либо предсмертных обращениях: письменных, аудио, видео, голографических…
Он медленно встает, идет в кладовку при ванной и среди всяких химикатов для уборки находит пластиковый пузырек с ядом от грызунов и мелких насекомых. Он держит его в руке и теперь уже задумчивый и лишенный всяких эмоций, даже отчаяния, думает о том, какую смерть ему могла бы уготовить эта маленькая бутылочка с яркой этикеткой, полной предупреждений о высокой токсичности и с неброским логотипом известной местной компании «Колегнар».
Со всей номенклатурой меняющихся спецэффектов мультимедийный комикс выглядит многообещающе. И что самое главное, Слободану Савину он нравится каким-то особенным и, в этом он признается только самому себе, свободным и еретическим образом, поскольку дух его голографо-комикса противоположен господствующей стилистической матрице, предписанной указами еще времен автономного доминиона, который формально объединял несколько ближайших консархий; и которому принадлежит эта часть некогда целого, ныне разделенного города.