Всякий раз, когда ему становилось одиноко, бывший рисовальщик комиксов, а ныне голографический дизайнер Слободан Савин отправлялся на Корабль. В сущности, там прошла вся его жизнь, потому что кроме чувства одиночества, на Корабль его приводила работа.
Скажем сразу, что здесь речь не идет о каком-то плавательном средстве — детальное описание оставим на потом — ведь Слободан Савин живет в 2039 году, в континентальном городе, хотя через него протекает самая крупная река этого региона, водные ресурсы которого всегда были более чем скромными и к тому же значительно сократились с годами. Те небольшие речки, которые там наличествовали, каждое особенно жаркое лето, а именно такие случались все чаще в последние десятилетия, во многих местах пересыхали до дна, обнажая русло, покрытое слоистым, потрескавшимся илом и самым неожиданным хламом.
Из почти или полностью высохшей воды вдруг показывались всевозможные предметы, брошенные в этом месте или выше по течению реки, толстые наносы пластиковых бутылок, старые, насквозь проржавевшие стиральные машины с едва сохранившейся эмалью, сброшенные годы назад с берега реки во время зимнего или весеннего паводка. Летом же эти потаенные речные склады выставляли напоказ свои большей частью расхожие, но порой крайне необычные собрания всякого рода отходов, которые сбросили в воду где-то выше по течению и которые долго несла река, тащила по своему руслу, бороздя ил речного дна и в конце концов закапывая в нем свой груз.
В голографическом многомерном комиксе, который Слободан Савин назвал «Авгиев дом», населенные пункты были расставлены вдоль текущих вод именно для того, чтобы те могли унести — собственно, весьма недалеко — нечистоты, которые всегда, с течением времени все изобильнее производили и деревня, и город. Слободан Савин создавал свой комикс по своему собственному замыслу и для души, а не, как обычно, по заказу. Эскизы Савин выполнял классическим способом, рисуя вручную в электронном блоке, предполагая в дальнейшем подвергнуть их многомерной обработке с помощью программных модулей в своей мультимедийной студии…
Он и сам не понимал, почему его привлекала тема отходов. Иногда ему казалось, что это было настолько же следствием депрессии, в которой он тонул все эти долгие годы после развода с Мией, сколь и проявлением скрытой и частично противоестественной страсти, вроде, скажем, желания поучаствовать в безумной эротической игре, или стремления разглядывать уродливые либо пугающие образы; такие подспудные хотения иногда долго тлеют и овладевают человеком без видимых причин и поводов, по какому-то неожиданному велению подсознания. В любом случае, отмеченные на гидрографической карте и крайне загрязненные, и чуть более чистые реки, за изменением состояния которых Савин следил, просматривая большие базы видеоданных, старые, наивные и технически слабые документальные передачи эры аналогового телевидения, а также ролики из более поздних, профессионально сделанных, но фейковых по интонации пропагандистских кампаний времен предконсархистских программ по экологическому мониторингу воды, земли и воздуха, были для него своеобразными зеркалами населенных пунктов, а также следствием привычек и, что еще важнее, даже психологических свойств людей, которые в них жили; потому что реки открытым, да и скрытым течением уносят, катят и влекут своими водами все то, что люди в этих окрестностях готовы быстро, безрассудно и даже бесчувственно отринуть и выбросить.
Таким образом, в реках его сугубо континентальной страны — если вообще так можно назвать конкретную социально-экономическую общность, в которой Савин и его сограждане живут сегодня, в 2039 году — эти наносы из мусора появлялись в самых неожиданных местах, где только могли найти незанятое пространство и куда их то уносили по своему капризу водные потоки в переполненных весенних руслах, то обнажало обильное испарение воды в летнее пекло. С тех пор как когда-то, уже в давние времена, реки стали пересыхать, в них стали расти наслоения мусора, загрязняя воду, что в странных графических образах, — не понимая, как мы уже сказали, зачем он вообще это делал, — усердно запечатлевал Слободан Савин с помощью своего тонкого и гибкого мультимедийного блока. Савин никогда с ним не расставался и вытаскивал его из внутренних карманов зимних пальто и осенних курток или, сложенный втрое, из задних карманов летних штанов. И наполнял его своими бесчисленными заметками, зарисовками, фотографиями, идеями и фантазиями…
Здесь следует сказать, что Слободан Савин — личность чуткая, лирическая и сентиментальная, и что его как-то странно волновали объекты старины: ветхие или заброшенные дома, старые улицы и кварталы, привлекали написанные старомодным почерком пожелтевшие документы с большими выцветшими оттисками печатей, черно-белые фотографии, найденные в антикварных магазинах, вышедшие из употребления предметы, которые вдруг попадали ему в руки. Для него все эти вещи продолжали заключать в себе былую ценность, они казались ему брошенными или отвергнутыми воспоминаниями о каких-то давних временах и уже ушедших людях, идеях, страстях, стремлениях… Короче говоря: в выброшенных предметах Слободан Савин не только как художник, но и как человек с явным ресентиментом к настоящему, искал историю, дух и, прежде всего, отвергнутые ценности прошлого.
Мокрый, пузатый и совершенно голый Славен Паканский стоял перед огромным окном своей просторной ванной, обозревая зимнюю идиллию, раскинувшуюся перед ним за стеклянной стеной, пейзаж с засыпанной снегом хижиной в горах и запорошенные ели и сосны в густом лесу, на которые умиротворяюще и нескончаемо падали крупные хлопья снега. Помещение, в котором он расхаживал в чем мать родила, кроме приятного тепла и тонкого аромата солей от паров, поднимающихся над большим бассейном-ванной, было еще наполнено нежными звуками классической рождественской музыки. Время от времени в раскинувшемся за стеклом лесу — всегда из-за одного и того же куста — появлялась лань, за ней белый заяц, которые быстрыми прыжками испуганно пересекали тропинку, ведущую к высоким горам вдалеке, и исчезали в густой чаще альпийского бора… И так много раз, пока это бесконечное повторение не надоедало Паканскому, и он не выключал музыку, убирая ролик с названием: «Зимняя идиллия в Швейцарских Альпах» со скринсейвера огромного монитора, который теперь стал зеркалом, занимающим целую стену огромной ванной комнаты.
Затем Славен Паканский начинал вытирать мокрое свежевыбритое лицо мягким тяжелым полотенцем. По старинному обычаю, унаследованному от отца, он наливал одеколон на ладонь и шлепал себя по гладкой коже лица, шипя ртом от легкой, приятной боли, причиняемой спиртом; этот ритуал всегда сопровождал окончание процесса бритья, хотя о нем ничего не говорилось в инструкции к беспроводному лазерному аппарату для бритья нового поколения, который недавно купила ему жена во время последнего похода по магазинам в зоне беспошлинной торговли эмирата Дамаска и Вавилона.
Вглядевшись в живые темные глаза, круглое лицо, тонкие черные усики, Паканский с удовлетворением констатировал, что у него нет ни морщин, ни обвисшего подбородка, как у большинства его весьма одряхлевших и поседевших сверстников. В отличие от него, они не придают особого значения эго-дизайну, который предлагают многочисленные салоны красоты, не используют омолаживающие препараты, даже средства для волос с антипероксидным действием, вообще-то чрезвычайно простые в применении, которые можно купить в любом плюри-маркете, и безо всякой необходимости демонстрируют седину в волосах, бровях и бороде, следуя генетическим алгоритмам и моделям, доставшимся им по наследству от отцов и дедов. Витально пересаженные волосы у Паканского прекрасно приживаются, их регулярно подстригают и отбеливают в соответствии с планом на каждом пятнадцатом фолликуле, что придает ему необходимую естественность, свежесть и мужскую зрелость, а также внешний вид, который, несмотря на все процедуры, должен соответствовать его шестидесяти одному году.
Приятный голос электронного секретаря застает Татьяну Урову в глубоком раздумье, не поменять ли лак для ногтей, и перед старой-престарой дилеммой: не отказаться ли от буквы «а» на конце своей фамилии, то есть от феминитива, что несомненно подчеркнуло бы ее сущность как женщины нового времени. В современной языковой практике это применяется уже давно, несмотря на настоятельные указания Директив по защите гигиены местного языка, регламентировавших грамматику, лексику и орфографию разговорной речи.
Самый распространенный разговорный язык, в письменной форме которого теперь, кстати, используется почти исключительно латиница, на жаргоне называется «англомак». Он образован на основе родного языка с надстройками технических терминов, абстрактных понятий и всяких модных словечек и выражений из общеанглийского языка, в его британской, американской и отчасти австралийской ипостасях. Согласно неписаным правилам англомака, который является лингва-франка нескольких консархий в ближних регионах, а также следуя нормам сленга новых поколений, бытовая лингвистика использует синтаксис и лексику, характерные для общеанглийского языка. Таким образом, вопреки Директивам, употребительны такие слова, как: аутлук, эмаунт, инволвинг, юзернейм, пауэрбук; органайзер, таймер, интерком, тюнер, тонер, скан, пук, пин, спин, фейк, ресет, контент, пет, сет, нет, майндсет…
Невзирая на предписания Директив, женщины этого региона все чаще пользовались мужской формой своих фамилий. Это формально недопустимое, но становящееся все более распространенным нарушение языкового правила изменения фамилий по родам, неофициально считалось эгалитарным достижением, делающим физических лиц женского пола более равным мужчинам, а точнее, своеобразной ономастической декларацией свободы духа, избегающей обозначения принадлежности и «диктатуры генитива», как это называлось уже в течение некоторого времени. Короче говоря, употребление фамилий женщин в мужской форме в нынешней ситуации представляет собой своего рода общетерпимую и незначительную женскую ересь. Строгие нормы, действующие во всех областях человеческой деятельности, слабее всего применялись в сфере языка, разговорным и, следовательно, наиболее частым названием которого было и оставалось — бытовой, а лингвистически официальным и значительно реже употребляемым — этнодонский…
«Требуемый намбер не респондирует! Телефонная коннекция не акцептирована», — объявил автоматически сгенерированный голос программно синтезированного лика рыжеволосой видеофонной секретарши.
Немного разочарованная этим сообщением, настроенным на использование англомака, Татьяна подумала, что он, скорее всего, еще спит, особенно после последней ночи, в течение которой он, хотя и старше ее на девятнадцать лет, занимался любовью до изнеможения (ее), так что она, далеко за полночь, оставила его лежать на (его) кровати, а сама вернулась домой, обессиленная и взволнованная, как юная девушка, и не могла заснуть до первых часов дня, который — впервые за многие годы, как ей казалось, наступал с теплом и надеждой, наползая на улицы, башни, памятники и мосты Консархии… когда ее незаметно и очень ненадолго сморил сон.
Утром она проснулась, открыв глаза, как всегда, уже под третий из пяти шепотов первой степени громкости компьютерного будильника, запрограммированного на четыре уровня пробуждения. К своему удивлению, она чувствовала себя полной энергии и — этого не случалось уже давно — была в неожиданно хорошем настроении, из-за чего в то утро каждая деталь ее однообразной жизни казалась ей обновленной: комната стала светлее и солнечней, жужжание фруктового блендера не вызывало головную боль, она ощущала его как живой ритм, который заставлял ее найти на плеере песню, подходящую под быстрый темп, и оживленно пританцовывать все то время, пока она, задумчивая и улыбающаяся, пила взбитое содержимое.
Тем утром на декоративных растениях у себя в гостиной она обнаружила бутоны цветов и только что проклюнувшиеся листья, чего не замечала уже много лет.
— Ого! — сказала она себе, приятно удивленная: Откуда взялось в голове это прошедшее время?
У Слободана Савина не было проблем с прошедшим временем. Несмотря на то, что он взял за основу мифическую историю, он был полон решимости — вопреки официальной эстетике консархийского оптимизма — создать голограмму по образцам упраздненного особым указом «декадентского искусства» предконсархийских времен. Таким образом, вместо Авгиевых конюшен из классического мифа о подвигах Геракла Савин действовал, основываясь на унылой фотогеничности русла и дна пересохшей реки из консархической современности. В его голографической базе данных были тысячи снимков мертвых рек новой эпохи.
Как и в реальности, в его голографическом комиксе фигурировал всевозможный хлам времени: бюсты забытых воинов, всяческих народных героев, а еще и глав предыдущего государства, включая двух президентов, местного и союзного, руководителя старой федеративной республики, барельефы, пьедесталы и мемориальные доски, посвященные так называемым историческим личностям, срок годности которых истекал при смене правящей партии, затем ржавые груды автоматического оружия, некоторые даже с забытым невыстреленным патроном внутри, затупившиеся клинки афганского и сирийского происхождения, изъеденные временем штыки, пряжки от ремней с разной маркировкой, бинокли с треснутыми стеклами и снаряды, оставшиеся от совсем уже забытых войн… выброшенные в реки вместе со всяким барахлом, которое стихийно копилось по подвалам и чердакам старых домов, а потом выбрасывалось в воду; сломанные автоматы Калашникова, на рукоятках которых можно было разглядеть вырезанные воинственные символы: свастики, пятиконечные звезды, кресты, двуглавые или двухвостые звери; а еще ненужные предметы гражданского обихода: старые швейные машинки «Зингер», керосинки с заплесневелыми фитилями и стеклышками, мутными от набравшейся внутрь воды, старинные чугунные утюги с зубцами на крышке, куда когда-то насыпали раскаленные угли, которые, наполовину зарывшись в ил, были похожи на железных крокодилов, утюги поновее со сгнившими электрическими проводами, треснувшие зеркала и осколки давно разбитых стекол, старые чернильницы с тяжелыми деревянными крышками, ручки с ржавыми перьями, воткнувшиеся в дно реки, школьные доски из деревенских школ с ободранными углами; за ними снова выброшенные военные арсеналы: неразорвавшиеся ручные гранаты, сгнившие древки, на которых уже невозможно было распознать принадлежность совершенно выцветших и разодранных в клочья знамен, и всякие другие предметы, утратившие ценность — изъеденные, раскрошившиеся, проржавевшие и почти полностью уничтоженные от воздействия воды, которая текла над ними и через них в течение многих лет, а также и от действия химикатов, тайно сбрасываемых в воду по ночам, и конечно от солнца, воздействию ярких лучей которого, по мере снижения с годами уровня воды, подвергались эти поломанные и обветшалые следы прежней жизни, личных и коллективных потребностей, жестоких страстей, восторгов и заблуждений…