— Уверен! — говорит Буонависта тем же тоном, пристально глядя в растерянные глаза замолчавшего понтимакса, потом медленно выпрямляется и, приняв официальную позу, прежним официально отстраненным тоном, добавляет: Ваше Святейшество.

68.

Вечерний намаз перед молитвенной нишей в виртуальной мечети Аль-Акса еще не закончился, когда по офису Ясина бин Фейсала аль-Дауда Хашеми эхом разнесся сигнал экстренного вызова. Директор Управления исламской глобализации Саудовского халифата не позволил сигналу входящего звонка служебного коммуникатора нарушить его молитву, думая, что телефонные трели скоро прекратятся. Однако звонок не прекращается, и Хашеми, немного нервничая, заканчивает намаз, быстро проведя ладонями по лицу, включает коммуникатор, и сначала на экране появляется надпись с именем, а сразу за этим и довольно напряженное лицо звонящего. Как Хашеми и предполагал, это был не человек из исламского мира, а один из неверных, с кем он был обязан общаться по долгу службы. Это был Рудольф фон Пфеллер, который, не поздоровавшись, сразу взволнованно приступил к делу…

— Послушай, Ясин, что это значит? — нервно начал председатель Европеального союза.

— Добрый вечер, Ваше Превосходительство! — приветствовал его Хашеми и, хотя отлично знал ответ, так же спокойно спросил: Что ты имеешь в виду?

— Да ведь вы сняли все деньги со своего счета в Центральном европеальном банке! — продолжает Пфеллер, задыхаясь от волнения. — Ты что, не понимаешь, какой это удар по нашей финансовой стабильности?

— А, ты об этом, — говорит Хашеми. — У нас появилась необходимость использовать капитал, размещенный в вашем банке. Халиф планирует крупные инвестиции, имеющие решающее значение для нашего сообщества.

— И что теперь? — спрашивает Пфеллер. — Из-за этого необдуманного и неожиданного поступка должна рухнуть вся европейская финансовая система? Это неслыханно!

— Я уверен, — спокойно отвечает саудовский министр по глобальным религиозным коммуникациям, — что финансовая система Европеального союза не держится только на нашем депозите.

Пфеллер, весь красный, молчит, и Хашеми замечает, как старик быстро принимает таблетку и запивает ее глотком воды.

— Пожалуйста, не волнуйся, — говорит министр аль-Дауд Хашеми. В ближайшее время мы вернем этот наш депозит.

— Когда!? — кричит вместо того, чтобы просто задать вопрос, европеальный председатель.

— Скоро, — отвечает министр халифата, — но это не значит, что я могу назвать точный срок. На данный момент эти деньги нам нужны, к тому же мы их уже инвестировали в один наш проект.

— Так вот как, значит, — кричит Пфеллер, — вы нам отплатили за политику равноправия религиозных меньшинств, которую мы решительно продвигаем среди членов наших консорциумов. Ты же понимаешь, что это атака на наши базовые интересы!

— Пожалуйста, не усматривайте в этом финансовом акте каких-либо скрытых намерений. Поймите и нас, сейчас не золотые времена нефтяных потоков. Солнечные панели и экспорт электроэнергии теперь приносят гораздо меньшую прибыль…

— Только, пожалуйста, не жалуйтесь, ведь это мы установили вам солнечные батареи… Вся пустыня превратилась в электростанцию, а вы в глобального поставщика электроэнергии. Кроме того, вы экспортируете песок по всему миру, частью для строительных нужд, частью для добычи кремния… Так что, пожалуйста, не надо давить на жалость, — нервно прокомментировал фон Пфеллер.

— И кстати, наш депозит лежит у вас очень давно! — Хашеми делает вид, что не слушает. — Об этом ты как-то забываешь!

— Хорошо, — краснолицый Пфеллер наконец взял себя в руки и не хочет вступать в рискованные перебранки. — Спокойной ночи!

— Конечно. Спокойной ночи! — холодно отвечает Хашеми.

69.

На террасе ресторана закрытого типа, предназначенного для консархической элиты и расположенного на втором этаже огромного здания Корабля, Татьяна Урова бросает нервный взгляд на хронометр в своем коммуникаторе. И откидывается на спинку стула, когда видит, что включенный секундомер показывает уже 17 минут 55 секунд.

— Опаздывает, пидор! — нервно сказала она себе, возможно, так громко, что официант решил, что она его зовет. Она заказала еще выпить, решив, что надо успокоиться. Она планировала в любом случае провести этот деловой ужин, выслушать собеседника и потом, наконец, отправиться домой к Слободану Савину и предать себя его горячим и страстным ласкам, которые все больше занимают ее мысли. Она сидит одна и пьет коктейль из минеральной воды «Колегнар» с ломтиками лимона, апельсина, грейпфрута и веточкой марихуаны с пятью листочками.

С террасы Корабля она вдруг замечает полетные безумства какой-то сумасшедшей девицы с развевающимися волосами, выделывающей эскапады на левитационном скейтборде, на котором она катается у фонтанов в близлежащем парке, пролетая под струями, время от времени бьющими мощным потоком, а потом пересекающимися друг с другом, образуя разноцветные водные решетки. Храбрая, — думает Татьяна, и эти выходки напоминают ей о собственном бесстрашном жизненном слаломе в юности, и при этой мысли она улыбается. Вдруг она замечает, что в небе над городом появился еще один силуэт, и ей кажется, что это юноша на леви-скейтборде. Она следит за его спокойным полетом по направлению к девушке. Как читатель наверняка догадывается, это Юго и Злата. В отличие от нее, с ее темпераментными трюками, его полет проходит на редкость спокойно. Татьяна улыбнулась озорству этой девушки, а затем, вернувшись мыслями к столу, все еще остающемуся без хозяина, достала из коктейля пятилистную декоративную веточку и положила ее на тарелку перед собой как раз в тот момент, когда в двери на террасу появился Антон… черт побери, она никак не может запомнить фамилию этого женоподобного парня, а ведь он вполне способен стать самым вероятным кандидатом на пост Председателя консархической биржи и правой рукой ее шефа, заняв вторую по значимости должность в Консархии. Она понимает, что сейчас самое время установить с ним хорошие отношения, потому что от него будет зависеть, продолжит ли она работать в своем нынешнем качестве.

Антон Поляков подходит к ней, подняв бровь и с кислой улыбкой на сжатых губах, которая должна выражать сердечность, держа в руке большую серебряную розу. Только тогда Татьяна замечает, что прядь его волос тоже окрашена в серебристый оттенок.

— О, так вы уже здесь! — цедит он сквозь сжатые и натужно улыбающиеся губы, избегая таким образом извинений за опоздание, что Татьяна Урова ему тут же прощает, считая, что он попросил прощения за непристойное, уже получасовое опоздание цветком, который, как она думает, принесен ей.

Вместо этого она слышит нечто странное.

— Посмотрите, дорогая Татьяна, что мне подарили только что, — говорит он и деликатно подносит розу к носу, пытаясь впитать запах генетически модифицированных лепестков, надушенных искусственными ароматами, что все вместе кажется ей совершенно отвратительным…

— У вас есть поклонницы, — сказала Урова, стараясь говорить весело.

— Конкретно этот цветок мне достался от одного друга, но, конечно, у меня нет недостатка и в поклонницах, — отвечает он и выполняет технический жест поцелуя руки, быстро и нетерпеливо наклоняя и поднимая голову, при этом его розовые губы остаются парить высоко над ее ухоженной ладонью. — Надеюсь, что я буду иметь удовольствие включить в их число и Вас.

— Я тоже, — любезным тоном говорит она и сдерживает себя, чтобы больше не сказать ни слова на эту тему, не желая ранить нарциссичное самолюбие этого бисексуала, который, она только сейчас это заметила, подводит глаза темно-синим карандашом. — Я буду рада на нашу следующую встречу тоже принести серебряный цветок, — не может не добавить Татьяна Урова.

— Тут немного сложно: оттенок цветка зависит от тона моего локона — не дает себя запутать Поляков. Мои настоящие друзья всегда знают, какой тон у меня в данный момент…

— О, — говорит она, — это я узнаю! Моя работа заключается именно в этом…

— В том, чтобы дарить цветы? — спрашивает он якобы наивным тоном.

— В том, чтобы располагать подробной информацией, — холодно отвечает Татьяна Урова. — Цветы я заказываю по указанию моего шефа. И я, господин Поляков…

— Пожалуйста, зовите меня просто Антон, — говорит он значительно дружелюбнее, вспомнив, кто именно является ее шефом.

— И я, господин Антон, — медленно продолжает она, глядя прямо в его подведенные глаза с подкрашенными тушью ресницами, и выражение его лица подсказывает ей, что в этот момент она твердо напомнила ему о своем влиянии, — лучше всех, поверьте, лучше всех знаю вкус нашего многоуважаемого Консарха.

Он поджимает губы, склоняет голову и больше не произносит ни слова.

— Хорошо, и что теперь?! — прерывает Консарх, наблюдающий за всем этим с ленивым выражением лица и потом поворачивающийся ко второму активному экрану, на котором по стойке смирно стоит начальник Управления наблюдения Консархической гвардии: — Что такого потрясающего в этом сообщении, что мне нужно тратить на него время?!

— Мы решили, что это может представлять интерес в связи со служебной лояльностью…

— Лояльность — это вопрос интересов! — говорит Паканский. — Follow the money! — как мы когда-то говорили. Следите за счетами, доходами и расходами, движением акций и ценных бумаг, и вы узнаете больше о реальной ситуации, чем от записей такой ерунды.

— Так нам перестать следить за акционером Антоном Поляковым?

— Перестаньте следить за руководителем моего кабинета Уровой! — говорит Консарх, тем не менее не переставая думать про себя: посмотрим, расскажет ли она мне завтра что-нибудь об этой встрече, и добавляет: а насчет пидора — делайте, что сочтете нужным.

Начальник отдела наблюдения сглатывает, потому что ему не вполне ясно, надо ли продолжать наблюдать и записывать, когда они оба вместе.

— Понятно, Ваше Высокородие, — говорит он строгим военным тоном, резко кивает головой в знак уважения, нажимает кнопку отключения связи и после небольшой паузы приказывает наблюдателям:

— Продолжайте всё записывать! Ясно?!

— Так точно, — приходит ответ с металлическим призвуком.

— То есть всё, как всегда, — дополняет приказ начальник отдела наблюдения. — Записывай, сортируй, сохраняй, анализируй!

В точку! — говорит себе Урова, хотя и осознает, что разыгрывает опасную карту, потому что такие, как Поляков, ничего не забывают и заносят свои поражения в многочисленные ноутбуки тщеславия.

Потом они заказывают легкий ужин. До сих пор о занятии желанной должности Председателя консархической биржи не было сказано ни слова, хотя Татьяна еще раз дает ему понять, что является доверенным лицом консарха, которому, по ее словам, она обязана всем, чего уже добилась, и, как она верит, и еще добьется в жизни. Он понимает посыл и отвечает комплиментом: уверенностью, что ее карьера на этом не остановится, и что у такой значительной личности есть еще возможности для роста.

— Вы, например, можете когда-нибудь стать Председателем совета директоров консархической биржи, — говорит он и искоса смотрит на нее, поднимая стакан с коктейлем из колы и авокадо.

— Спасибо, — говорит Татьяна с улыбкой и чувствует, что сейчас самое время поставить точку в этой неожиданно пошедшей наперекосяк встрече, которую сама же и назначила для того, чтобы обсудить именно этот вопрос. — Это место принадлежит людям более опытным в деловой проблематике нашей Консархии…

— Да? — уклончиво говорит он и отпивает коктейль с неопределенным выражением лица. — Как кто, например?

— Как, например, Вы, господин Поляков, — решительно говорит Урова, деликатно наклоняясь к нему и в тот же момент вспоминая, что опять назвала его по его случайно вырвавшейся долбаной фамилии, — лично я думаю, что Вы можете быть наилучшим выбором, который сделает наш дорогой консарх при рассмотрении кандидатов на эту ключевую должность…

— А есть и другие? Антон Поляков безуспешно пытается скрыть свое прагматическое любопытство, хотя уже было известно, что существует список из пяти кандидатов.

— Несколько, — сказала она бесстрастно, наслаждаясь появившейся в его глазах нервной дрожью. — И, надо признать, все крайне солидные. Его Высокородие тонко чувствует, как следует проводить кадровую политику.

— О да, у консарха всегда был нюх в подборе кадров, — сказал Поляков и взял розу в руку, чувствуя, что ни одного имени своих конкурентов он от нее не узнает.

Он думает, что нельзя недооценивать эту женщину и что он должен немедленно, срочно исправить свой первоначальный образ, испорченный его самодовольным и самовлюбленным поведением. Он знает, что ближайшие соратники влиятельных людей могут сыграть ключевую роль в подобных ситуациях, так же, как и знает, что его злейший враг — как раз его собственное высокомерие. Но что делать, если оно проистекает именно из тех необыкновенных качеств, которыми обладает его столь особенная, тонкая и многозначная личность… Он всегда был лидером, начиная со средней школы, в двух университетах, которые окончил в двух иностранных консархиях, он был первым во время обучения, при прохождении последипломных курсов усовершенствования в европеальных центрах, делая головокружительную карьеру, поднимаясь за короткое время со ступеньки на ступеньку, с должности на должность, и он, и его подчиненные всегда показывают высочайшие результаты; возможно, именно из-за его нарциссизма, которым он постоянно пугает своих подчиненных и который использует в качестве мотивации их лояльности и эффективности, какие консарх Паканский требует от своих людей.

Эта сильная anima, женская часть его души, с одной стороны, движет его вперед, но, с другой стороны, перед ним возникают проблемы и появляется риск неудачи именно из-за того, что окружающие его не любят. Но кто сегодня обращает внимание на такие мелочи? Сегодня важно добиваться своей цели. И он это делает. Постоянно. Непрерывно. Почти ежедневно… Еще немного, и он сможет достичь нового, невероятно высокого положения: стать вторым человеком в этом бизнес-сообществе. Ему нужно лишь приложить еще немного усилий, чтобы достичь такого положения, он понял это после первого и пока единственного разговора с Консархом, но все же, пока дело не сделано, Антон Поляков решает привлечь на свою сторону в качестве союзника и ее, руководителя Личного кабинета Консарха.