— К сожалению, мне придется закончить эту встречу, — официально говорит Урова с приятным выражением лица, заметив перемену в его поведении, и уже думая о предстоящей ночи с Савиным, она чувствует себя одновременно взвинченной и взволнованной, но тут же прерывает это возбуждение, чтобы не инициировать процесс спонтанного оргазма, который может настичь ее и здесь, перед этим бисексуальным существом.

— Конечно, — говорит Поляков, встает, берет ее за руку и вкладывает в нее розу. — Вам она подойдет больше, — добавляет он слегка соблазнительным тоном, который приводит ее в ужас, но она принимает игру и выдавливает из себя свою лучшую улыбку восхищения галантностью собеседника, которая — она убеждена — произведет впечатление на Полякова.

Она знала, что людям такого сорта нравится, когда ими восхищаются. Она не перестает задаваться вопросом, что Консарх нашел в этом патологически амбициозном существе. Не сумев найти ответа, она решает, что и ей следует доставить некоторое удовлетворение этому бисексуальному нарциссу. И нюхает искусственную розу.

70.

Слободан Савин даже во сне может набросать контуры грандиозного сооружения Корабля. У него есть уже сотни зарисовок с разных ракурсов большого и, что интереснее, первого из ныне многочисленных торговых центров, разбросанных по всей консархии. Савин нашел один из старых подробных эскизов центра, теперь простирающегося до самой реки, со своими многочисленными этажами, напоминающими палубы океанского лайнера, нос которого направлен вниз по течению, как будто он готовится поплыть по реке, и именно на этих эскизах он пририсовывает новые украшения, которые вскоре должны появиться на бортах постоянно расширяющегося и возвышающегося здания Корабля.

Савин проводит линии по эскизу от носа, через строящуюся новую церковь, расположенную на верхней палубе, вплоть до кормы Корабля, потом умело унизывает их кругами, которые в духе ретро-дизайна, каковому он обязан следовать, представляют собой гирлянды из бесчисленных лампочек. Потом на самой высокой палубе он рисует светящуюся надпись С Новым 2040 годом. Да здравствует Консарх! а рядом надпись на английском языке Happy New Year 2040! Long Live the Consarch! Ниже он рисует несколько экранов с движущимися надписями Ваши акции, ваш Колегнар… С балконов верхних палуб на нижние он опускает длинные полосы, украшенные снежинками и фонариками, и на них быстрыми движениями рисует те же, но теперь читаемые с трудом новогодние поздравления. На заднем плане в небо поднимаются несколько сильных лучей света, впечатляюще наводя на мысль, что это разноцветные лазерные лучи цветов консархийского флага проецируются в темное небо над городом. Затем на носу, в том месте, где у каждого корабля написано его название, Савин нарисовал еще два огромных флуоресцентных лозунга: Корабль, наша Консархия и ниже The Ship, our Consarchy.

Он доволен подробным эскизом. Удивительно, что эскиз привлекает внимание его сына, который, проходя у него за спиной, останавливается, смотрит на корабль, потом подходит ближе и рассматривает его новым, оживившимся взглядом, хотя потом молча, без комментариев уходит. Такое необычное поведение сына наполняет его чувством удовлетворения, и впервые за долгое время блаженная улыбка появляется на лице Слободана Савина, который, прищурив глаза и наклонив голову, рассматривает свое творение.

— Кто знает, — говорит он себе, ощущая, что начинает создаваться новый комикс. — Кто знает, что здесь может случиться.

71.

— Здравствуйте, Ваше Святейшество! — в офисе понтимакса в соответствии с протоколом экстренных вызовов почти автоматически включаются изображение и голос Рудольфа фон Пфеллера.

— Ой! — испуганно воскликнул Иннокентиус, не ожидавший внезапного вторжения фигуры европеального председателя и только что склонившийся с крепко зажатыми в руках ножом и вилкой над тарелкой, от которой поднимается восхитительный пар с ароматом апельсинового соуса.

Как раз в этот момент в столовую, тоже без предупреждения, входит кардинал Буонависта, что дополнительно выводит понтимакса из равновесия.

— Ваше Святейшество, — говорит Рудольф фон Пфеллер с экрана коммуникатора, — я прошу прощения, что вторгаюсь, так сказать, в ваш обед, но дело тревожное. Центральный европеальный банк опустошен всего одной транзакцией!

— Опять этот еврей из Нью-Йорка?! — восклицает папа.

— Нет, Ваше Святейшество, на этот раз араб!

— Какой еще араб? — кричит понтимакс, все еще не отказываясь от намерения порезать на кусочки ароматно дымящуюся жареную утку, сладко щекочущую расширенные ноздри запахом апельсина и розмарина.

— Халиф.

— Саудит? — спрашивает понтимакс и наконец опускает нож и вилку.

— Он, — отвечает фон Пфеллер.

— И что мы теперь будем делать? — растерянно спрашивает понтимакс.

— Как что делать?! Я для того и звоню, чтобы мы включили механизм финансовой солидарности. Переведите нам ваш депозит, равный по величине арабскому!

Папа некоторое время молчит, затем поворачивается к кардиналу.

— Что нам делать, Буонависта?! Найдите какое-нибудь решение. Вы можете это сделать.

Буонависта холодно смотрит на него.

— Ешьте утку! — прошипел сквозь зубы кардинал.

— Что? — говорит понтимакс, чувствуя, как у него резко пропадает аппетит.

— Я имею в виду, спокойно продолжайте трапезу, — тихо говорит Буонависта.

— Спокойно?! Как я могу быть спокоен? Мне в последнее время нет ни мира, ни покоя, — восклицает понтимакс, а потом изменившимся тоном спрашивает: У нас есть столько денег?

— Нет, — отвечает Буонависта после некоторого молчания.

— Боже мой, как это у нас нет?!! — кричит Иннокентиус, уже совсем позабыв об утке.

— Вот так. Если мы это сделаем, нам придется опустошить наш центральный банк и объявить себя банкротами, — говорит кардинал.

— Значит, вы бросаете нас в трудную минуту, — кричит фон Пфеллер из брюссельского кабинета и уже видит внутренним взором, как объявляют о банкротстве Союза и как его самого распинают на позорном столбе на глазах у всех журналистов, финансистов, акционеров, банкиров и прочих спекулянтов… И громко произносит самое страшное:

— Люди, не оставляйте нас! Американцы купят нас с потрохами!

— Неужели мы на самом деле оставим их в беде? — в ужасе шепчет понтимакс своему кардиналу, представляя, как на его троне восседает протестантский епископальный архиепископ Америки.

— Ни в коем случае, — говорит Буонависта, осознавший заморскую опасность еще до того, как фон Пфеллер упомянул о ней, и прищуривает глаза до тех пор, пока они не становятся похожими на щелки, а затем сообщает им двоим, — у меня есть решение. Просто дайте мне немного времени.

— Времени осталось совсем немного, — говорит фон Пфеллер из брюссельской штаб-квартиры несколько более спокойным тоном и, осекшись, видит, что Буонависта без предупреждения прервал связь. Затем он запирается в своей тайной комнате и долго смотрит через дверной глазок на свой пустой кабинет, чтобы успокоиться от ужасных волнений дня.

72.

Славен Паканский входит в домашнюю столовую, уже убранную для очередного приватного ужина Консарха и Первой леди, бросает полный презрения взгляд на биогенетическую орхидею, украшающую круглый стол, и садится на стул, который пододвигает ему первый дворецкий. Знаком показывает, что можно подавать и слышит резкий звук шагов Софии. Он поднимает голову и едва смотрит на жену безжизненным взглядом, только что вернувшись домой из нового виртуального путешествия, снова возбуждающего и полного нежности.

— Обычно люди говорят «добрый вечер», Ваше Высокородие! — поддразнила она и села на стул, который дворецкий ей пододвинул и тут же исчез.

— Говорят, но только тем, кто вам рад, — ответил Паканский, решивший не устраивать свару, чтобы не испортить себе настроение окончательно, и бросил ничего не выражающий взгляд на жену. — А ты что-то в себе поменяла, — обратился он к Софии и попытался приятно и с намеком улыбнуться, но что-то заставило его на этом не останавливаться, и он добавил: Я имею в виду, в переднем обвесе!

— И в заднем тоже, — цинично добавила она, знаком приказывая подавать ужин, — только ты меня в упор не видишь.

— А! Ты имеешь в виду — увеличила бедра и… заднюю периферию, — сказал Славен, глядя в свою тарелку. — Тебе бы больше подошел второй номер, а не этот четвертый, который ты на себя натянула…

— Вот как? А я думала, ты ничего не замечаешь, — впервые сказала она с живым выражением лица.

— И орхидея красивая, — заметил он. — Где купила?

— Мне подарили, — не моргнув и глазом ответила София Паканская, глядя на мужа.

— Да ну? — говорит он грамматически неправильно и набивает рот едой, голодный как волк после новой сумасшедшей забавы, на этот раз на ковбойскую тему, а потом, незаинтересованно глядя на нее, спросил, будто ничего не зная, от кого подарок.

— От молодого господина Полякова! — значительно отвечает Паканская.

— Да? — безразлично спрашивает Славен, все еще с набитым ртом. — И что этому типу здесь было нужно?

— Этот тип, — отвечает она, растерянно поправляя свое колье с южноафриканскими бриллиантами, — вообще-то хотел видеть тебя. Цветы — это выражение его джентльменского отношения… Если ты еще помнишь, что это такое.

— Он… пмфф… — неразборчиво сказал он, но София не переспрашивает, что он хотел сказать.

— Он очень внимательный и расторопный молодой человек… — сказала она нервно, задумчиво опуская взгляд и одновременно делая паузу, привлекая таким образом его внимание, затем вновь поднимая взгляд на Славена. — И я тоже хотела попросить тебя кое о чем в связи с ним.

— Ты хочешь, чтобы я назначил его Председателем консархической фондовой биржи, — говорит Славен с насмешливой непринужденностью, означавшей, что он читает ее мысли, как базу данных пубертатных сантиментов, и энергичным жестом в сторону дворецкого приказывает забрать пустую тарелку и принести вторую перемену блюд. — Ты ведь этого хочешь, дорогая?

— Напротив, Славен, — тактично говорит она, — я прошу тебя быть очень осторожным, если ты действительно намерен назначить его на эту должность. Думаю, стоит подождать и посмотреть, как он работает, и вообще соблюсти процедуру до конца…

— О! — восклицает Паканский. — Очень принципиально, дорогая София.

— Конечно, — отвечает она, — интересы семьи для меня на первом месте.

— Какой семьи? — он посмотрел на нее, казалось, не понимая. — Так нас всего двое. Ты и я.

— Не надо иронии, мы не единственная бездетная семья в мире, — говорит она с удивительным спокойствием. — Для меня важнее всего твое положение и эффективное управление консархией, — и потом неубедительно добавляет: Больше меня ничего не интересует…

В то же время она думает, что авантюра с ее юным Аполлоном должна длиться как можно дольше, тем более что Аполлон двуполый, а с таким она сталкивается впервые в жизни — такого не было в ее скудном опыте немногочисленных измен после того, как у Славена начались вечерние головные боли и он потерял к ней всякий интерес, а то, что этот амбициозный Аполлон дал ей, находящейся на грани постклимактерического безумия, наполняло ее упоительными волнами, жаркими приливами и жизненными соками и уверяло в существовании живой, радостной до самозабвения и умно осуществляемой эротики.

— Браво, — говорит Славен Паканский, указывая на нее столовым ножом и проницательно глядя на ничего не выражающее лицо Софии.

Он, такой хитрый и с таким острым и шустрым умом, никогда не останавливающимся на одном месте, высказывании или наблюдении, а скачущим из стороны в сторону и всегда рассматривающим вещи с разных углов, — он думает, откуда у нее теперь эта осторожность, ведь он был уверен, что ему придется ее уговаривать не вестись на внимание, купленное по цене обычного, правда дорогого, импортного цветка, напичканного биоконсервантами и добавками, причем, внимание такого скользкого и льстивого хлюста, как Поляков, которые, точно как и биогенетические орхидеи, произрастает в среде бизнес-элиты Корабля.

Кстати, он подумал, что такую орхидею надо подарить Лидии при первой же следующей голографической встрече на теплых морях. Цветок ему нравится, несмотря на то, что он осознает — как мы уже говорили, — что внимание Антона Полякова к его жене носит и другой оттенок, а именно, кроме попытки подлизаться со стороны этого жлоба с разноцветными локонами, в нем есть также и некий эротический элемент.

Славена Паканского больше, чем никудышный роман жены с этим амбициозным слизняком, который интересовал его меньше, чем прошлогодний снег, волновала мысль, что в названии подаренного цветка — орхидея — был прямой и вульгарный эротический смысл и что он был… как будто создан для Лидии.

73.

В тот же вечер Слободан Савин держал нежное, волнующееся тело Татьяны в своих ладонях, как драгоценную вазу, и водил пальцами по ее гладкой, ухоженной, ароматной коже, ощущая дрожь, которая как удары током сотрясала его возлюбленную. Татьяна наслаждалась его руками, ждала его еще не до конца приблизившегося тела, ждала новых прогулок его ладоней по своей коже, и когда они прошли по ее плоскому и напряженному животу, она не выдержала и отдалась оргазмам, которые наступали все сильнее и неотвратимо, совершенно не похожие на те, что приходили поодиночке, далекие и часто придушенные в самом начале.

Это было нечто совершенно другое. Что-то такое, что порождалось не самим актом физического единения, а присутствием Слободана, его нежностью, его шепотом, легкими поцелуями на ее постоянно ежащейся коже. Это был настоящий оргазм. Что-то совершенно новое и отличное от всего, что она испытывала до сих пор. На этот раз не только кожей. Ей казалось: больше всего, дыханием.

74.

Комиссия, состоящая из наиболее влиятельных акционеров консархии, в отсутствие самого консарха Славена Паканского, решившего, что сам он не будет голосовать на выборах нового первого лица Биржи, утвердила Антона Полякова единственным кандидатом.