Как и в огромном разлапистом здании Корабля, представляющем собой неправильную пирамиду и расположенном в самом центре этой консархии, так и в основных постройках соседних консархий, Злата узнает характерные для них капитальные постройки, бросив взгляд на эту, как кажется, аккуратно упорядоченную городскую карту, на которой единственная свободная форма — это извилина реки, которая выглядит так, будто ее закатали в асфальт и, в отличие от оживленных дорог, она будто замерла на месте…
Злата стоит на металлической балке правого крыла ржавой полуразвалившейся стальной конструкции огромного и давно уже заброшенного и забытого креста высотой со старинный десятиэтажный дом, более полувека тому назад установленного на оголенной вершине горы, возвышающейся над Городом. Время от времени, через какие-то странные промежутки, потрескивая или гудя, в разных местах разваливающегося сооружения ненадолго вспыхивают лампочки, оставшиеся с тех времен, когда крест сиял сильным и постоянным светом…
Она очень любит этот широкий и бескрайний вид на дали, простирающиеся под разрушающимся нагорным крестом, да и само это место, куда уже почти никто не приходит. Здесь она чувствует себя так, словно находится в своем собственном укрытии. В безопасности от всех безумств толпы внизу, в огромном модульном здании Корабля. Злата глубоко вдыхает чистейший воздух, напоенный ароматами чабреца и трав, которыми устланы склоны горы с голой вершиной. Этот смешанный, чистый и приятный запах, который испускают еще незагрязненные горные вершины, разносится дующим здесь сильным ветром и вместе с ним поднимается над временно поредевшей завесой смога, под которой находится городская часть консархии.
Внезапно Злата сильно вздрагивает, потому что перед ней совершенно неожиданно появляется лицо Юго.
— Это мне видится из-за того, что я долго вглядывалась в обманчивое неоновое переплетение города, — говорит она себе и моргает, но образ Юго продолжает стоять перед ней. Но вскоре что-то убеждает ее, что это не привидение. Прежде всего выражение его удивительно сияющих глаз, блеск полуоткрытых губ, то, как сильно вздымается грудь, обычная вещь после каждого полета, требующего больших усилий, и, наконец, его чистое, теплое дыхание, которое она почувствовала на своем лице, возбуждение, возникшее в сердце и распространившееся по всему ее телу с невиданной быстротой. Широко открытыми, по-русалочьи раскосыми глазами Злата пристально всматривается в его улыбающееся лицо и только тогда понимает, что серфер парит прямо перед ней, в отличие от нее, стоящей на крестообразной конструкции, удерживая равновесие в свободном пространстве, балансируя на своем леви-борде.
— Эй! — восклицает она сердитым тоном, — человека может удар хватить из-за таких штучек!
— Человека может, а серфера нет! — ответил он, смеясь.
— Ну ладно, скажи, каким ветром тебя сюда занесло? — не выдержав, засмеялась и она.
— Южным? — вопросительно отвечает он и смущенно смотрит ей в глаза, от чего ей становится не по себе.
— Ты чего это так выпялился?! — грубо бросает она ему.
Он шепчет два слова, которые срывает у него с губ ветер, взлохмативший его густые волосы.
— Что…?! — сердито перекрикивает шум ветра Злата.
— Я сказал: Теперь я знаю, — шепчет он.
— Что знаешь! — хмурится она.
— …почему тебя зовут Златой, — говорит он.
— Эй, говори, да не заговаривайся! — пытается защититься она.
— …из-за цвета глаз… — не отступает он.
Злата вскакивает на свою леви-доску и вылетает в свободное пространство перед крылом креста, вьется на своей летающей доске и быстро поднимается вдоль верхней части старого креста, время от времени скользя доской по металлической конструкции, оставляя за собой при резком вертикальном подъеме светящиеся снопы разлетающихся искр. Когда она достигает вершины креста, она снова поражается. Улыбаясь, как и раньше, балансируя на своем скейтборде, опирающемся на самую выдающуюся точку огромного металлического сооружения, перед ней стоит Юго.
Злата снова не верит своим глазам, настолько невероятно его неожиданное появление.
— Как ты это делаешь, этот трюк? — говорит она, а ветер развевает их волосы, сплетая их вместе и проводя по лицам — …телепортация, да?!
— Обычное волшебство, — говорит Юго. — Вот, смотри, — добавляет он и, балансируя на доске на самом верху конструкции, движением иллюзиониста разжимает правую ладонь, показывая, будто держит что-то невидимое, зажав его между большим и остальными пальцами.
Злата смотрит на пальцы и хмурится, потому что между ними ничего нет.
— Вот что тут есть, — говорит он и медленно раздвигает пальцы.
Между ними, словно пойманный нежный светлячок, лежит серебряный круг полной луны, освещающий весь его силуэт серебряным ореолом. На мгновение она думает, что он настоящий серебряный летчик, как тот парень со скейтбордом эпохи старых статичных двумерных комиксов.
— Это тебе, — говорит Юго, пока она вглядывается в его лицо. — Я поймал это для тебя, Злата, юзернейм Мегленская.
— А зачем оно мне, — хочет сказать она, но не может проронить ни звука, потому что здесь, прямо перед самым ее лицом, снова происходит нечто необычное: она не замечает, как перед ее раскосыми русалочьими глазами возникает его посеребренное лицо.
Она просто чувствует его мягкие губы на своих.
И она закрывает глаза, сразу и полностью отдаваясь ему, ошарашенная поцелуем, а потом отвечая на его поцелуй своим.
Город полностью утонул в ночи, к тому же он закрыт одеялом из новых облаков и сгустившимся смогом, а стражник, охраняющий резиденцию консарха, погрузился в легкую дремоту, так что некому заметить силуэты двух юных летунов, целующихся на фоне круга полной луны, зависнув над металлической конструкцией старого, полуразрушенного креста, лампочки на котором изредка, потрескивая, мерцают и снова гаснут.
Той ночью Слободану Савину вновь снятся пределы его детства. Хотя прошлое неприметно являлось ему и въяве, но чаще и свободнее всего оно представало во сне. Он видел себя, ребенка в коротких штанишках, бегущего вдоль реки, чистой, легкой и плавной, протекавшей рядом, а в это время в воде шаловливо плескались детские стайки. Он увидел облупившийся от старости отцовский велосипед, лежащий на берегу у речной излучины, на раме у него было приделано детское сиденье, на этом велосипеде, как он вспомнил во сне, они приехали сюда за многие километры, перешучиваясь во время долгого пути. А там, у реки, на маленьком рыбацком стульчике сидел отец, такой же высокий, тихий и кроткий, и, забрасывая длинную удочку с удилищем из обычного тростника, ловил карпов, подустов и бычков, бесившихся в опущенном в воду сетчатом садке. Отец время от времени поворачивался к нему и подмигивал сквозь свою грустную и добрую улыбку.
Кругом пахло наступающим летом, вершины большой горы стали пегими от проплешин в тающем снегу, жужжали майские жуки, зудели пчелы и разносился запах диких полевых цветов… чувства, которым Слободан Савин предался с удовольствием, глубоко и гармонично дыша в своем тяжелом и неконсархическом сне, и ему хотелось, чтобы этот сон длился как можно дольше.
В ту же ночь в полнолуние Консарху Карану снится, что он всего лишь и только Славен Паканский, и что он снова стал ребенком. Он хочет, чтобы ему приснился отец, но у него ничего не получается. Образ отца все никак не появлялся во сне. Потом сон сам собой становится более легким и приятным. В нем Славен Паканский едет на велосипеде по лабиринту городских улиц, многих из которых уже не существует, потому что дома на них по его приказу были снесены, а улицы расширены. Каким-то образом он знает это даже во сне. И все же теперь ему снятся улицы, которых нет… И здесь, на одной из тех несуществующих улиц прошлого, Славен видит ее. Софию. Молодую и красивую, хрупкую и улыбающуюся, какой она была, когда они познакомились. Так и на самом деле было наяву в прошлом, точно так, как в этом сне, который снится Славену Паканскому в этом абсолютном настоящем, которое он по большей части сам и навязал всем. София его не замечает, и он пытается привлечь ее внимание головокружительными трюками, которые выполняет на велосипеде. Потом он видит, как к нему, уже десять лет спустя, в сумерках, приближается, выходя из гимназии, девушка с горящими глазами. Он открывает губы, чтобы принять ее поцелуй, но она отворачивается, застенчиво склонив голову. Славен протягивает руку к ее подбородку, чтобы поднять ей лицо и увидеть его во всей хрупкой красоте.
— Ты чего это размахался, — останавливает его грубый заспанный голос Софии, отдернувшей голову от его прикосновения во сне. — У тебя же голова болит! Или не можешь заснуть, вот тебе и приходят в голову всякие глупости…
Так прерывается его сон о прошлом.
Потом он принимает таблетку, которую автомат выбросил на тумбочку, особое снотворное фирмы «Колегнар», и погружается в то состояние, которое гарантируют пилюли из лекарственной линейки «Бессонница».
Двойной господин Каллистрат, выпрямившись, шагает по просторным залам европеального здания в сопровождении Евы фон Хохштайн, которая, скрестив руки за спиной и расположив их на своей обширной живо покачивающейся периферии, быстро идет по лабиринтам огромного брюссельского здания. Он чувствует нарастающее неудобство при ходьбе, так как испытывает жуткую потребность поправить трусы, которые, неожиданно и свирепо схватив его всей ладонью, пока они ехали на лифте на десятый этаж европеального здания, Ева засунула ему настолько глубоко в задницу, что они не вытаскиваются наружу не то что от обычных, но даже и от весьма широких шагов, которые ему приходится делать, применяясь к ситуации и дезориентированно следуя за ней. Уши у него оклеены короткими полосками пластыря, но накидка головного убора надежно скрывает следы ночных пыток, которые ему пришлось пережить сразу по приезде и которые, по ее мнению, называются страстным сексом…
— Говорить буду я, — приказывает Ева фон Хохштайн, прежде чем энергично открыть дверь кабинета Председателя Европеальной унии.
Каллистрат кивает в знак согласия и входит в офис главы кабинета, который, продемонстрировав пожилую техническую улыбку под седыми ухоженными усами, подводит их к двери с обивкой, медленно открывает ее одной рукой, а другой делает элегантный жест, приглашая войти.
Каллистрат проверяет, хорошо ли закрыты его уши, принимает достойное выражение лица, невзирая на то, что трусы все еще беспокоят его, и заходит в кабинет первого человека Европеального союза.
Но там никого нет. Он смотрит на Еву, которая, нисколько не смутившись пустотой кабинета, подходит к шкафу с книгами и, будто перед скрытой камерой, машет рукой перед последним изданием толстой книги под названием Constitution of the Europeal Union with Directives[13].
— Эге-гей! Рудольф! — кричит она и добавляет по-немецки: Давай, Руди, вылезай из своего курятника!
При этих словах целый шкаф библиотеки отодвигается, и перед ними появляется маленький лысый мужчина с седыми бакенбардами и козлиной бородкой, обрамляющей его гладкие розовые губы.
— Ева, Ева! Ты знаешь все мои слабости, — мелодично говорит он коллеге.
— Жаль, что ты не открываешь мне новые, — игриво отвечает ему Ева.
— Ох, дорогая, я слишком стар для разоблачений, теперь предпочитаю наблюдать. Это гость с Балкан, не так ли? — спрашивает по-немецки Рудольф фон Пфеллер, потомок прусских офицеров и обедневших дворян, уже в течение нескольких поколений прочно внедрившихся в руководящие органы разных консервативных партий.
— Да, господин Председатель, — ответила по-английски Ева и продолжила представление официальным тоном. — Это его блаженство Двойной господин Каллистрат, глава Независимой Православной Униатской Церкви, окормляющей несколько консархий на Центральных Балканах.
— Счастлив познакомиться, — тоном опытного технократа говорит фон Пфеллер. — Пожалуйста садитесь, Ваше Высокородие.
Каллистрат осторожно сел, надеясь, что медленный процесс позволит извлечь материал из той части, на которую он садился.
— Спина? — сказал фон Пфеллер, интерпретируя приземление гостя и муку на его лице интимным, полным понимания тоном.
— Да, — сказал Каллистрат, — я имею в виду, нижняя часть…
— О, у меня такая же проблема, — сказал президент Евросоюза.
— Не такая, — сказал сам себе епископ Корабле-Прибрежный и подумал, как повезло старику, что его перестала мучить очевидная прежняя связь с фон Хохштайн.
— Рекомендую спа-центры в районе Граца, особенно Bad Tatzmannsdorf — тамошние воды творят чудеса…
— Спасибо, я буду иметь их в виду, — сказал епископ и тут же забыл название курорта.
— Ему станет легче от хорошего массажа, — говорит Ева фон Хохштайн, подчеркивая слово «хороший» и двусмысленно улыбаясь своими большими рыбьими губами под хихиканье состарившегося европеального председателя. — Но, Руди, давай к делу. Пожалуйста, скажи гостю, что он пришел по хорошему поводу.
— Конечно, — сказал фон Пфеллер, многозначительно соединив кончики пальцев, и повернулся к гостю, обращаясь к нему с официальной интонацией. — Мы, Ваше Высокородие, решили полностью поддержать Ваше намерение: строительство аэропорта с взлетно-посадочной полосой для левитационных скейтбордов для детей, а также мальчиков и девочек постарше…
— Но Руди! — с упреком прервала его Ева. — Это же для Консархии Белграда и устья Дуная!
— Also! — говорит фон Пфеллер, улыбается, машет рукой, а затем продолжает еще более торжественным тоном. — Итак: мы твердо решили поддержать строительство в вашей консархии бойни с заводом по производству колбасных изделий с халяльным сертификатом.
— Руди! Лучше бы ты читал служебные записки, которые я тебе приношу, чем понапрасну тратить время, высматривая невесть что через дверной глазок, — говорит Ева с такой резкостью в голосе, что старик испуганно вздрагивает и инстинктивно затыкает уши, забыв о необходимости соответствовать торжественности момента. — В данном случае речь идет о строительстве церкви на самой высокой площадке ключевого здания Консархии. Ты что, не видишь, что гость — священник, а не мулла, — добавила Ева и сунула листок с подсказками ему под нос.