Все это придает пространству глубину, необычную, загадочную освещенность и, следовательно, выразительную рельефность. Детально разработанный эскиз кажется ему удачным, поэтому, нажав кнопку «Enter» и тем самым сохранив его, он говорит себе, что теперь он может спокойно дождаться заказчика, который через пару дней должен посмотреть и утвердить его работу. После этого уже можно будет приступать к строительству мечети из настоящих материалов. Он думает, что есть шанс, что это красивое голографическое творение заказчику понравится, тем более, что консархическая мечеть с десятью неброскими минаретами, которые могут по желанию телескопически удлиняться и укорачиваться, находилась на восточной стороне, на самой высокой платформе грандиозного здания Корабля. А на его западной стороне возвышается более массивное здание новой Церкви «Изгнания Мессией Сребролюбцев из Храма» о грядущем освящении которого все интенсивнее сообщают голографические программы официального ЦКМ в дополнение к той информации, за которой обычно следили получатели пенсионных дивидендов, сидя на скамейках перед электронными трехмерными экранами в голографированных общественных помещениях Корабля или в немногих сохранившихся зеленых зонах, по недосмотру оставшихся кое-где в пределах береговой линии.
— Каждому свое, — думает Юго и довольно улыбается, прежде чем выключить голографический чертеж интерьера мечети.
— Да, Буонависта слушает! — удивленно говорит кардинал, глядя на экран с анимированной электронной репродукцией картины «Мадонна с младенцем» 1523 года художника Джулио Романо (маленький голый анимированный Иисус, сидящий на коленях у Богородицы, через определенные промежутки времени благословляет, совершая крестообразное движение двумя пальцами правой руки), еще до того, как на этом экране вместо заставки включился коммуникационный mode и появилась хорошо знакомая фигура молодого человека, одетого по последней нью-йоркской моде, с безмятежным взглядом черных, как маслины, глаз, с кудрявыми черными как смоль волосами и такой же ухоженной бородкой, обрамляющей его лицо с тонкими губами.
— Как дела, Ваше Высочество?
— Разговор с Вами, Ваше Высокопреосвященство, для меня всегда большая честь! — спокойно отвечает молодой человек на очень приличном итальянском языке.
Буонависта жестом указывает на дверь епископу из Консархии Верх-Босния-Герцеговина, которому он в это время дает аудиенцию, и тот, удивленный, быстро выходит из комнаты. Несмотря на то, что это внезапное изгнание нельзя назвать ни любезным, ни полезным, поскольку епископ верхнебошняцкогерцеговинский был его сторонником, оно все же было необходимым, ибо служебные меры предосторожности принимались всякий раз, когда звонил принц Ясин бин Фейсал аль-Дауд аль-Хашеми, директор Управления исламской глобализации Саудовского халифата, а с ним обсуждались вопросы самого деликатного свойства. Буонависта включает систему тройного кодирования связи и ждет, пока собеседник не сделает то же самое, прежде чем обратиться к нему…
— Слушаю, Ваше Высочество! Слушаю с сугубым вниманием…
Все более частыми становятся дни, когда Славену Паканскому хочется побыть одному. Он чувствует себя утомленным нескончаемой чередой деловых и консархических обязанностей, исполнение которых ведет к увеличению его богатства и власти, но он все чаще начинает задаваться вопросом, для чего ему все это. В отличие от абсолютного настоящего, в котором он неутомимо работал на благо своих компаний и учреждений консархии, теперь его все больше занимала собственная жизнь и свое прошлое. Для него все важнее становилось побыть одному в некоем приватном или интимном пространстве и поразмышлять на темы, о которых он раньше даже и не думал.
— И даже если я не запер дверь, и она сейчас войдет, — думает он, имея в виду Софию, снова стоя в чем мать родила в своей просторной ванной, — мне это совершенно фиолетово.
И как раз в тот момент, когда он думает это, из-за двери гремит голос его жены, столь же неизбежный, как буря, предсказанная в прогнозе погоды:
— Послушай, ты, уже третий раз звонят из офиса, чтобы напомнить о совещании, которое должно было начаться через пять минут. Пять минут, а ты все еще в ванной!
— Пусть подождут, София! Я им за то и плачу, чтобы они ждали… — сказал он, едва сдерживаясь, чтобы отвечать терпеливо и спокойно как и вчера, как и каждый раз, когда она торопила его, чуть заторможенного, медлительного и уверенного в себе, но все же с некоторым облегчением слышащего уже в неведомо который раз, как шумно удаляются ее нервные шаги, хотя в последнее время ему все время хочется высказать ей все, что он о ней думает: что из-за зубных виниров ее и без того некрасивая, совершенно неестественная улыбка стала совсем ужасной, что ей лучше было бы носить платья размера на три побольше вместо утягивающего хибертонского шелка, который независимо от температуры регулирует нагрев до заданного уровня, что даже этот материал лопается на ее искусственно увеличенной заднице, а сиськи, которые и раньше были крошечными, теперь настолько отвисли и сплющились, что стали похожи на раскатанное тесто для лепешек, в которое забыли положить хоть немного дрожжей.
Ему хочется выложить ей, что у него на них давно уже не встает, так что все чаще, когда они лежат на гидростабильной кровати в своей большой спальне, в которой все активируется голосовыми командами, она ищет рукой его вялый член, пытается долезть до него через прорезь автотермических трусов и, ликуя, смеется этим своим якобы таким наивным и невинным, а на самом деле таким пронзительным, глупым смехом, а ему приходится вновь прибегать к старому идиотскому трюку, бормоча, что сейчас ему ни до чего, потому что у него сильный приступ мигрени. Не успевает он сказать это, как домашний компьютер на его прикроватной тумбочке автоматически выбрасывает таблетку аспирина и наливает в стакан фильтрованной воды, которую он с удовольствием выпивает, хотя и понимает, что из-за нее ему перед рассветом придется встать и сходить в туалет, и ложится спать, глубоко вздохнув, когда она встает и уходит смотреть ночную косметическую программу «Ваша кожа, ваше царство», спонсируемую их собственной фабрикой по производству косметики, лекарств и легких наркотиков, входящей в корпорацию «Колегнар».
— Так и Новый год наступит и застанет тебя перед зеркалом. Интересно узнать, что хорошего ты там увидел! — он вздрогнул от нового неожиданного крика пронзительным голосом Софии, неслышно вернувшейся к ванной, на этот раз она была в хорошем настроении; как, собственно, и всегда, когда говорила какую-нибудь гадость. Все это время он, совершенно голый, неподвижно стоял перед большим зеркалом домашней ванной, разглядывая свои обвисшие яички, мстительно воображая, что вместо нее с ним в таком тоне говорит одно из них, причем то, что опустилось ниже другого.
Если бы он только мог избежать всей путаницы протокольных приемов и обязанностей, а главное не видеть жены и не слышать ее все более громкого нытья, уехать куда-нибудь с Лидией, любовью… ну, пусть не любовью, но все же — страстью его жизни… Поехать туда, где тепло и где перед тобой открывается широкий морской горизонт, только настоящий, а не виртуальный, как в его кабинете, где на заставке стоят картинки с экзотическими пейзажами южных морей, плещущихся за окнами, защищая их от взглядов снаружи и создавая сладкую идиллию в офисе, мгновенно превращенном в экзотический рай, где Лидия ведет себя точно так же, как на пляже, накрывая низкий стол для совещаний большим полотенцем с узором из морских звезд и ракушек, а потом предсказуемо произнося фразу из его подростковых фантазий (…а это будет как будто нудистский пляж!), ложится голой, в чем мать родила, и, вызывающе глядя на него, слегка раздвигает ноги, подзывая его многозначительным шепотом: Эй! Охотник за раковинами! — а потом, делая жест указательным пальцем — Тут есть для тебя жемчужина!
Он даже не замечает в зеркале своего блаженного лица, с которого, если бы он хоть ненадолго его увидел, то наверняка убрал бы телячью улыбку — под выкрашенными в радикально черный цвет усиками, которые в бесчисленных отражениях, как в ярмарочной комнате зеркал, бесконечно отражаются на всех блестящих расположенных одна напротив другой поверхностях огромного помещения ванны. В этой нереальной картине он множится и от отражения к отражению уменьшается в ложной перспективе, в конце концов исчезая в ее глубине.
Да, — подумал он про себя, — было бы здорово наконец-то съездить с ней куда-нибудь. Куда подальше. Где вода теплая и приятная, такая, чтобы, заходя в нее, яйца у тебя не съеживались от холода, как в их домашнем бассейне с подачей соленой воды и терморегуляцией, которую настраивала жена, постоянно понижая температуру, особенно после того, как у нее начался климакс и она стала страдать от все более частых и сильных приливов; то есть приятная теплая вода, от которой яйца расслабляются, и она их лелеет, ласкает и увеличивает, а Лидия с ее ядреной молодостью и нежной ароматной кожей, всегда со своей дьявольски-загадочной улыбкой на лице, как у самых дорогих эскортниц, получающих больше трех тысяч евроимпульсов за сеанс, и за кого он готов платить даже и по столько, опускает руку в воду и трогает, а потом нежно сжимает приятно напрягшиеся яички…
Вот так, стоящий голым в ванной комнате, погрузившийся в свои фантазии Славен Паканский ощущает приятное щекотание тропических рыбок и благотворное воздействие планктона теплых морей на свою интимную область в низу живота, при этом на некоторое время обнаруживая у своего собственного отражения в большом зеркале довольно приличную эрекцию, радостно вызванную этими картинами и мыслями.
— Славен! — осуждающе кричит жена, которая, к некоторому его удивлению, вдруг стала носить биогенетические груди, увеличив их номер до пятого и поменяв индекс выпуклости на «А». Но главное, что не зависит от наличия этих элементов внешней привлекательности, она возвращается, чтобы нарушить его покой и мучить даже сейчас, в его интимные часы в начале дня; и Славен Паканский молит Бога, чтобы она, наконец, перестала долдонить и отошла от двери ванной комнаты. Но этого не происходит. Напротив, София Паканская неожиданно входит в ванную, сразу заметив твердое доказательство экстаза мужа, и от понимания необыкновенного романтического потенциала этого давно невиданного зрелища ее захлестывает горячий, вызванный жестокой ревностью климактерический прилив, и одновременно она, ведомая безошибочным женским инстинктом, орет:
— Хватит мечтать. Мне сейчас вообще не до всего этого!
…И магия рушится сама собой. Пиф! Исчезают Мексика, Мальдивы, Карибы вместе с Кирибати, рыбаками и рыбами, морскими коньками и планктоном, ракушками и кокосами и главное вместе с теми прекрасными алыми малинками, которые с сердечной тоской и страстью напоминали ему об эротических приключениях с Лидией; и вообще, как в случае с полуночным прекращением действия волшебства в сказке о Золушке, исчезает всевозможная экзотика, произведенная в виртуальной, но все же и существующей реальности его кабинета, а затем переработанная в фантазиях домашней ванной комнаты Славена Паканского. Паф! — исчезает и Лидия, морская продавщица кораллов, жемчуга и раковин. И — бах! — в дверях стоит жена с самым неприятным из всех возможных выражением лица, а он, кого застали в уединении домашней ванной, чувствует себя еще более голым, чем есть на самом деле сейчас или был когда-нибудь прежде… Впрочем, надо признать, что волшебство и особенно его проявления исчезают больше под влиянием ее инсинуации, что она отвергает его неожиданно обнаруженную любовную подготовку и давно уже мертвую инициативу.
Таким образом, экзотическая мечта отечественного миллиардера, Консарха доминиона Корабль и Прибрежье, его Превосходительства Славена Паканского внезапно исчезла, причем скорее из-за его разочарования во лжи, в которой он жил с женой, чем из-за ее неожиданного вступления в пространство его восставшего ото сна эроса. Однако он чувствует, что София, хотя и визжит, и талдычит надоедливо, как и всегда, на этот раз, что чувствуется по какой-то неожиданной интонации, говорит с другой мотивацией: а именно, что она хотя и не была удовлетворена до конца, чему он сам был свидетелем, но все же осталась довольна любовной игрой с молодым и хорошо оснащенным Поляковым. Этот опыт позволяет ей преодолеть перманентную фрустрацию, вызванную тотальной сексуальной пассивностью и постоянными мигренями, которыми муж мстит ей в течение многих лет.
— Я тоже имею право на собственную головную боль! — восклицает по привычке София Паканская, обеспечивая себе вдобавок полное сексуальное алиби от измены мужа, которой, как она ошибочно предполагает, даже не только не было, но и не существует никакой возможности, что мысль о ней могла зародиться хотя бы на краешке его сознания. То есть, что он страдает от этих своих импотентных мигреней, и на этом всё. А она получила свою долю благодаря волшебному искусственному члену с виду романтического Полякова.
Естественно, при упоминании слов головная боль из медицинской аптечки, находящейся в мраморном столике в ванной, и на этот раз выскакивает таблетка с клеймом фирмы «Колегнар» и широкий прозрачный стаканчик из неополимера, материала со стабильной молекулярной структурой, нерастворимой в жидкости, который автоматически до краев заполняется чистой фильтрованной водой — не забудем добавить — производства компании, находящейся в его мажоритарной акционерной собственности.
При взгляде с той высоты, на которой Злата любит летать на своем скейтборде, ночью при полной луне и при сильном ветре, разгоняющем густую, почти облачную пелену смога, пространство консархии тянется вдаль во всей своей сконцентрированной, хотя и лишь кажущейся импозантности. Внизу тусклым светом сияют фонари на аксиометрически проложенных проспектах и улицах, а между ними теснятся здания и немногие сохранившиеся старые дома, показывая ярко освещенные границы с соседними консархиями.