— О, конечно, мой милый Предстоятель, — глава Комитета европеальных трансферов пытается говорить формальным тоном, но неудержимо хихикает, добавляя, — и Двойной господин Каллистрат.

— Чему я обязан этой чести, уважаемая председательница? — спокойно спрашивает владыка, почувствовав неприятный подтекст в ее добавлении.

— Своему большому елдаку! — без колебаний отвечает Ева фон Хохштайн.

— Ева, пожалуйста, будьте серьезней! — резко реагирует Предстоятель НОУЦ. Вы что, не понимаете, что это официальное совещание, за которым следят все возможные службы консорциума и европеальные разведки…

— Не волнуйся, дорогой, — сказала она с улыбкой на лице, показывая тесное скопище зубов в приоткрытом рту, — коммуникация идет по закрытому каналу! Короче говоря, Калли, милый: я хочу, чтобы ты приехал в Брюссель.

— Чего?

— Я приглашаю тебя с официальным визитом сюда, в Евроцентрал, — говорит Ева фон Хохштайн с неистребимой надутой улыбкой.

— Собираетесь ли вы использовать мой приезд для того, чтобы мне что-нибудь сообщить? Я надеюсь на что-то хорошее, например, на прогресс в статусе моей Консархии…

— Я собираюсь использовать твой приезд прежде всего, чтобы хорошенько потрахаться…

— Ева, заткнись! — кричит Владыка, используя непротокольные выражения.

— …а потом сообщить тебе, что намечается прогресс в вашем трансевропеальном продвижении. После этого ты получишь разрешение донести до гражданского руководства твоей консархии, что твои условия приняты…

— Ева, ты уверена, что это закодированная линия?

— Конечно, петушок! Хотя ради тебя я бы и свое положение поставила на кон!

— Отлично… теперь мне надо убедить этого идиота, что новый собор надо ставить на самой высокой отметке. Это знак для Сикстины и, конечно, для вас…

— О, мы не занимаемся знаками!

— Чего?

— Я говорю: мы не занимаемся знаками. Мы занимаемся смыслами. Под смыслом понимается принадлежность к системе массовой покупки и продажи акций! Евроцентрал — это, напомню тебе, мой дорогой петушок, большая биржа. Знаками занимаетесь вы, попы!.. Darlin, sorry, если это прозвучало грубо.

— Мы привыкли, — сказал Каллистрат на своем домицильном языке, непонятном для нее.

— Надеюсь, это было что-то грязное и непристойное, — сказала она, улыбаясь и показывая густоту верхних зубов. Ты очень сексуален, когда злишься. Да, Калли, сними эту тряпку с головы, я хочу увидеть твои уши, darlin’. Я говорила тебе, что у тебя очень сексуальные уши, baby?

Каллистрат был ошеломлен, вспомнив, как в последний раз она так сильно кусала и сосала его уши, что он целый месяц был вынужден закрывать шрамы и синяки, снимая камилавку только перед сном.

— Baby! Baby, ты в порядке? Ты будто окаменел от ужаса! Are you ok, dartin’?[5]

— Да, — сказал Каллистрат, глядя в одну точку, — мне лучше, чем ты думаешь.

— Что тогда все это значит?

— Это значит, darling, что я согласен приехать в Брюссель…

— Oh, fantastic![6]

— … фантастик будет, когда я начну хреначить тебя дубиной!

— Is this a metaphore, Cally?[7]

— О, йес. Дыс ис дефинитли э метафор. Бикоз ай эм нот гоинг ту бит ю вид май пастор’с стафф, бат ай эм гоинг ту фак ю дед вид май арчбишоп’с кок. Из ит клиар, ю оуки-доуки, чунга-лунга, аксел-браксел баблкант?[8]

— О, Cally, you’re driving me crazy, sweety. All of my Brussels is under your feet… Bye-bye babe! See you soon![9]

И пока продолжается восторженное прощание Евы фон Хохштайн, Каллистрат спешит прервать разговор, опасаясь необдуманных жестов перед камерой, к которым она всегда была склонна, особенно когда так распалялась. Отдохнув от ее лица перед пустым монитором и думая о том, какие жертвы ложатся на пастырские плечи, глаза, особенно уши… и так далее… глава Независимой ортодоксальной униатской церкви размышляет на старую и такую болезненную тему: а именно, все-таки Европа — это действительно вавилонская блудница, как поется в одной фольклорной домицильной песне[10], которая, хоть и запрещена к исполнению по радио и телевидению в этой консархии, все время приходит ему на ум… и вообще: уж не старый ли, древний Вавилон возродился, помолодел и плюс размножился в консархиях, которых полно по всей Европе… так сказать, несть им числа… в новых акционерных полисах. Особенно в этих из Третьего Европеального Круга, в котором находится и конкретно его консархия, дышащая на ладан, бедная, расположенная на Балканах, на самом краю континента, и у евробюрократии нет ну абсолютно никакого желания даже подумать о ней, не говоря уже о том, чтобы продвинуть во второй круг консархий… И никаким образом ничего изменить невозможно, кроме как, пожалуй, принести себя в жертву. Дать им себя распять! Сделать то, с чем ему пришлось согласиться только что, и о чем он сообщил фон Хохштайн, своему личному Понтию Пилату, правда, обладающему большими сиськами. С этим своим Пилатом Каллистрат познакомился в прежнем, маленьком соборе во время официального визита фон Хохштайн на Платформу. А теперь он должен работать над этим новым, грандиозным, исполинским храмом, с двенадцатью разными колокольнями… Первоначально планировалось десять, но, когда он узнал, что мусульмане собираются построить мечеть с таким количеством минаретов, он решил увеличить количество колоколен еще на две… чтобы было ясно, кто в этой консархии главный.

— Теперь, — удовлетворенно подумал он, — становится все более очевидным, что в акте воздвижения этого символа суверенности консархии Корабля и Прибрежья глава домицильной униатской церкви имеет прямую, хотя в то же время и не выпячиваемую напоказ поддержку европеального централа. А это настоящий туз в рукаве…

Это наполняет его самодовольством, а затем и наплывом самолюбования и обращенной на самого себя душевной нежности, отчего он начинает молиться об удачном исходе перед распятием, в котором размещено устройство связи и которое в этот момент начинает вибрировать и пульсировать фиолетовым светом, возвещая одну из бесчисленных скучных внутрицерковных аудиенций…

— Или, Или! лама савахфани?[11] — патетически восклицает Каллистрат, оправдывая себя в мыслях тем, что после всех стрессов, которые он пережил в последнее время, ему действительно хочется помолиться искренне и от всей души, но обязательства мешают совершить такое необходимое и благородное действо.

Затем, совершенно неожиданно, он стал думать о предстоящем сексе с Евой фон Хохштайн, о ее невыносимых воплях, кусании ушей, о ее вульве цвета и сочности фиолетового инжира, о том, как она экзальтированно скачет на нем верхом, таскает за бороду, хохочет, как безумная, но еще раз решил успокоиться, вздохнул, сменил скринсейвер своего кабинета на картинку старинной церкви на склоне холма над Белым озером, скорректировал тон далекого византийского песнопения, наложив фоном шум волн, уменьшил громкость до сдержанной «двойки», нажал кнопку открытия электронных дверей кабинета, встал, взял в руку пастырский посох, поднял голову, приняв величественное выражение лица и остался сидеть в таком виде, уверенный в себе и властный, готовый к приему архиерея Приозерной епархии.

59.

Был уже почти полдень, когда Юго Савин под звуки консархической Торжественной Песни[12] поднялся на самую высокую полуплатформу центрального объекта Корабля, подсвеченного в тот день красным цветом и украшенного изображениями желтых солнц со струящимися лучами, а также официального логотипа и знамени Консархии Корабля и Прибрежья, поскольку это был один из официальных праздничных дней Первого Консорциума, день Расширения правого крыла Корабля, праздновавшийся в парке, который с нарушением принципа равноправия неизвестно по каким, но в любом случае по совершенно непринципиальным причинам, когда-то очень давно был посвящен исключительно женщинам…

Юго Савин вместе с группой молодых людей ждал начала Парада потребителей, в котором мог принять участие любой желающий, просто зарегистрировавшись у организаторов.

Крыло, согласно официальной идеологии Консорциума — как, впрочем, учили и школьников в лицеях — было для соблюдения полного равноправия посвящено Потребителю (неопределенного пола), «основной единице торгового сообщества и обладателю неотъемлемых прав на потребление и накопление, высших прав и свобод, гарантированных в Консорциуме», который, в свою очередь, определялся как «торгово-политическая система, основанная на ценностях абстрактной собственности, выраженной в форме акционерной собственности; а также на естественных, вечных и нерушимых законах спроса и потребления» — как указывалось в преамбуле в начале Устава, высшего акта Акционерно-делового сообщества Консорциум Корабля и Прибрежья. Понятие «предложения» как части известной синтагмы «спрос и предложение» не упоминалось, поскольку считалось устаревшим. Новая экономика была экономикой такого интенсивного и абсолютного предложения, что спрос как экономическая потребность и воля потребителя стал совершенно бессмысленным. Что, собственно, и логично, если учесть, что потребитель являлся одновременно владельцем акционерной доли общей стоимости консархии.

Ожидая начала парада в честь праздника, Юго улыбался, потому что вдруг вспомнил школьные уроки на тему Основы консархики: идея потребителя и субъекта прибыли, акционера, стала громадным шагом вперед в разработке духа нового сообщества. На ней основывалась вся либерализация и преодоление социальных различий и всех видов социального неравенства. Гендеры сближались и сливались, а сексуальная ориентация стала текучей и изменчивой. Индивид определялся как сексуально свободный субъект, а от строго предписанной гетеросексуальности, провозглашенной этической основой частной собственности и консервативного этнорелигиозного и акционерного устройства общества, практически давно отказались.

В огромном здании Корабля, которое вообще-то выросло из бывшего торгового центра с двумя дымовыми трубами на тогда еще невысокой платформе, что придавало вытянутому строению форму и размеры океанского — пусть и глубоко севшего на мель Корабля — началось парадное дефиле. Перед рядами людей на Корабле шагали оркестры, чирлидерши, уличные артисты, жонглеры, глотатели пламени, а по оградам корабельных палуб с легкостью ходили многочисленные эквилибристы, одетые в костюмы самых невероятных цветов, переливающихся и перетекающих один в другой, шествовали однополые пары, как, впрочем, и разнополые тройки, то и дело застывавшие во всевозможных, по большей части стилизованных эротических объятиях. За ними следовала группа Приятели музыкальных мостов, в которую входили представители всех мыслимых оттенков гетеросексуальной и ЛБГТ+ палитры, каждую ночь собиравшиеся под перекинутыми через реку мостами.

В Консархии этническое самоопределение функционировало исключительно как лингвистический идентификатор. В соответствии с европеальными требованиями любых этнических определений следовало максимально избегать, а в вопросах исторической принадлежности в публичных коммуникациях не заходить дальше начала существования прозрачной и подвижной системы, созданной за двадцать пять лет существования Консархии.

В парадном строю прошли пожилые подданные консархии, размахивая флагами консархии и корпорации «Колегнар». Лишь во время прохождения этой части процессии Центральное консархическое мультимедиа (ЦКМ) показывало видеоклипы и голографические сюжеты, посвященные начальному консархическому периоду, более ранние времена были лишь предметом кабинетного интереса так называемой палеоистории.

На экранах появился один из фундаментальных девизов консорциума: «Современность не только содержит в себе все прошлое, но и является его кульминацией», идея, появившаяся в предыдущий период, когда ретро стало почти абсолютным духом времени с самого начала 21 века, никто уже не знал почему, но все знали, что это так.

В отличие от прежних времен, когда было принято копаться в археологических древностях, а идентичность вырастала из этих исторических дыр с помощью классицистических и эллинистических названий улиц и зданий, установки памятников и строительства колоннад, атриумов и тимпанов, Консархия придала этим объектам новую эстетическую функциональность. Она приняла в качестве официального стиль ампир, а классически интонированный титул Консарх, и имена типа Каран Великий стали скорее декорацией и отголоском подготовительных доконсархических времен, при этом все остальное было преодолено с помощью акционерно-деловой идентификации.

Юго Савин не дожидается окончания парада, которое должен был ознаменовать показ видеороликов Центрального консархийского мультимедиа с заснятыми высказываниями граждан-акционеров, принадлежащих к разным социальным слоям и поколениям, на тему «Почему консархия — это часть меня!» и не торопясь поднимается на верхние платформы Корабля.

Он временно работает в здании правильной формы из прямых линий, недавно выстроенном там, создавая голографический дизайн новой Консархической мечети с исламским центром. С помощью голографического проектора он сначала спроецировал трехмерные формы на белые стены помещения, которое хоть и представляет собой простой параллелепипед, напоминающий коробку из-под обуви, но на потолке у него находится виртуальный купол, украшенный простой арабеской. Юго шаг за шагом усложняет арабеску, надстраивая ее все более изощренными переплетениями и формами, пока не сочтет, что стало хорошо, и тогда, используя систему глобального позиционирования GPS персонального коммуникатора, ищет направление на Мекку и, правильно определив его, он, уже согласно полученным им инструкциям, проектирует внутри михраб, молитвенную нишу, в которой, стоя лицом к верующим, будет располагаться имам, а справа от него он размещает минбар, молитвенную лестницу, которая поднимается и заканчивается в стене справа от михраба. Затем он украшает стены реди-мейд надписями из Корана на арабском языке, а на боковых стенах сначала открывает два высоких и узких окна ориентального облика, а когда ему показалось, что этого недостаточно, добавляет еще три, побольше размерами, в нижней части стены, заодно поставив над ними богато орнаментированные капители из тесаного камня, потом четыре и еще четыре кордовские колонны с соединяющими колонны подковообразными арками.