— Чего там, Буонависта! — укоризненно, с ярко выраженным неаполитанским акцентом, спрашивает понти-макс, обращаясь к маленькому монитору устройства, обвившего его руку в виде эластичного браслета.
— Слава Иисусу, Ваше Святейшество! — холодно говорит по-латыни с экрана кардинал Джамбаттиста Буонависта, который, кстати, во всех случаях придерживается традиционного этикета, а особенно в свете того, что конклав допустил большую ошибку, что вместо него, ученого, разумного и энергичного традиционалиста с севера полуострова, во время пятого голосования за понти-макса выбрал этого простофилю и лентяя с юга, который больше думает о том, как наполнить брюхо обильной едой и ужасными сладкими винами из родного края, чем о своих церковных обязанностях.
— Слава во веки веков! — неохотно ответил папа, понимая, что не может выскочить из капкана, и ему снова захотелось сменить этого зануду с крысиной мордой, который самим своим самомнением подтверждал, что происходит из бессердечных северных Берлусков, этих бездушных консархий итальянского сапога. Говори, что хотел, потому что хозяева ждут меня с минуты на минуту.
— Извините, Ваше Святейшество, я думал, что у Вас еще есть добрых два часа до первой встречи, так указано в программе, которую мне подтвердили сегодня утром в Кентербери, — лукаво парирует кардинал. Но я буду краток, ведь Ваше время так драгоценно. Вкратце: позвонил наш униатский наместник из консархии Корабля и Прибрежья и пригласил Вас присутствовать на освящении их нового величественного соборного храма. Это было бы вторым посещением этого региона римским понтимаксом, которое имело бы исключительное значение для престижа церкви в этой части…
— Где, храни меня святой Януарий, находится это место?
— На Балканах.
— На Балканах?!
— Да, это соседний полуостров, который пока что не евроассоциирован…
— Ну, ну, нечего тут! — вскричал папа по-неаполитански нараспев, раздраженный дерзостью своего секретаря, который не упускал случая выставить шефа максимально необразованным и, зная, что такой ответ спутает все его планы, тут же добавил: Невозможно!
— Но, Ваше Святейшество, такой визит — в фундаментальных интересах нашей Церкви… Кроме того, посещение будет полезно для Вашей апостольской репутации, — спокойно продолжает кардинал, заранее понимая, что встретит сопротивление со стороны капризного неаполитанца и что и на этот раз ему придется детально объяснять важность папского визита, с идеей которого он его в общих чертах познакомил.
Буонависта понимает, что ему следует настаивать лишь до определенных границ, и не только из-за бурного южного характера Иннокентиуса, но также и потому, что он осознает, что ему не следует подвергать институт понтифика возможной обсервации при тайных коммуникациях сикстинской верхушки, за которыми, как кардинал прекрасно знает, следят все без исключения трансконсархические секретные службы.
— Может быть, — думает Буонависта, — даже те недоделки из Корабля и Прибрежья…
— Впрочем… у вас будет возможность познакомиться с предложением поближе, когда вы вернетесь в Сикстинскую, — дипломатично завершает тему кардинал.
— Буонависта! — патетически воскликнул Иннокентиус, не принимая предложенного умиротворения. — Когда же наконец, Господи, Боже мой, вы, кабинетные кардиналы, поймете, что без Италии я не могу функционировать?! Зачем, ради всего святого, вы посылаете меня сюда? Я здесь страдаю, чувак, пойми! Во мне течет горячая кровь юга и мистралей Средиземноморья!.. Неужели вы еще не поняли, что я римлянин во всех смыслах. Рим — это моя пища. Ладно, еще Неаполь. Они моя духовная и душевная пища. Я, чувак, с трудом выживаю здесь, на этом старом и холодном острове, а ты теперь заставляешь меня отправиться на какой-то недоделанный полуостров…
— Ваше Святейшество, — сказал кардинал Буонависта с тем же неизменным тоном и выражением лица, не комментируя эмоциональное излияние понтимакса, но размышляя, как в крови неаполитанца смешиваются южные ветры, дым Везувия, пенящиеся волны Тирренского моря и бочонки… А, нет!!! Не бочонки! Целые бочки красного неаполитанского вина.
Несмотря на эти пышные образы, кардинал холодно посмотрел на понтимакса сквозь очки и лишь сдержанно сказал:
— Теперь я оставляю вас с вашими важными обязанностями. У нас будет еще время дома вернуться к этой теме и рассмотреть ее под другим, более аналитическим, углом зрения. Слава Иисусу!
— Во веки…
«Щелк!» Разговор окончен.
— Селедка копченая! Лакерда миланская!!! — восклицает выведенный из себя понтифик и еще раз решает заменить Буонависту, как только вернется домой, но в тот же момент передумывает, потому что знает, что у селедки есть косяк сторонников, которые не оставят его в покое и которых не остановит и его понтимаксимальный статус, поэтому заканчивает громко, по-неаполитански нараспев: Ma va fa’n’cul!
— Глубокоуважаемый Консарх! — взволнованно восклицает Каллистрат с экрана после принятия мультимедийного вызова Славена Паканского на своем мониторе в штаб-квартире НОУЦ и, очевидно, в тот момент, когда видит голографическое изображение Консарха в тесноте своего кабинета.
— Как вы, Владыка? — беспечно спрашивает Паканский и, не дожидаясь ответа главы домицильной униатской церкви, продолжает тем же тоном: Я слышал, что у вас есть личное послание для меня. Так ведь?
— Да, Консарх, о-чень лич-ное!.. — подтверждает Двойной господин Каллистрат. — И речь в нем идет о важном визите, который состоится во время освящения нашего нового храма по воле нашего понтимакса…
— Что? — восклицает Консарх, впервые искренне заинтересовавшийся разговором.
— …его светлости Иннокентиуса XI, — безразлично закончил владыка, не выказывая радости от того, что сумел поразить тщеславного консарха.
— А уж не сам ли он лично приезжает? — Каран Великий вскочил со своего консархийского кресла.
Подобный визит, над осуществлением которого, сказать правду, он работал уже много лет, согласовывая его по всем возможным церковным и светским дипломатическим каналам, принес бы огромную пользу для консархии и ее будущего. Ведь именно Римская церковь по-прежнему имеет решающее влияние на продвижение консархий по пути к европеальным ассоциациям, а для Консархии Корабля и Прибрежья, для внутреннего, а тем более для международного статуса ее церковной общины и, конечно же, для его карьеры… решающее значение имел бы переход из третьего во второй европеальный круг, в который, с одной стороны, пробиться было совершенно невозможно, с другой — для этого было бы достаточно всего лишь намека Всекатолического Центра Ватикан-Сикстины со Святым Престолом. Особенно если бы за дело взялся сам Иннокентиус.
— Да, Он приедет, — после драматической паузы энергично выпаливает Каллистрат, а Славен Паканский в приливе блаженного подобострастия садится в тронное кресло консарха и вновь чувствует радостное пульсирование вен на висках, которые прерывает энергичное добавление владыки: Но!
— Но? — повторил Каран тихим голосом.
— Но при условии, что ни в коем случае на одном уровне с новой церковью не будет построена новая мечеть, — поясняет Каллистрат.
— Что это значит? — растерянно спрашивает усталый консарх.
— Это значит, что нам поставлено четкое условие для приезда понтифика на наш Корабль.
— Но почему именно сейчас? — не понимает Паканский.
— Потому что там не хотят дальнейшего распространения азиатской веры на европеальной почве…
Славен Паканский почувствовал, как в один миг у него в голове застучало от поднявшегося давления.
— Да что ты себе позволяешь?! — кричит консарх и энергично встает с кресла, гневно вытягивая вперед вопросительно раскрытую ладонь и стуча перед объективом собственной камеры связи массивным золотым кольцом с красным камнем, символом консархической власти, которое он носит на среднем пальце.
Каллистрат отпрянул, испугавшись грозно протянутой руки и огромного рубина, и едва произнес:
— Но Ваше Высокородие, пожалуйста, успокойтесь… Я не хотел…
— Запомни раз и навсегда! — не переставал пылать Паканский. — Во-первых, эта вера распространена не только у нас, но и в их собственных консархиях. Во-вторых, благожелательное отношение к другим религиям, под которыми в первую очередь понимается мусульманская конфессия, всего несколько месяцев назад, уже не припомню в который раз, выдвинули нам в качестве условия с самого брюссельского верха. И тогда эти твои из курии… или, как она теперь называется, Совет Сикстинского Рима — не сказали ни слова против, вели себя так, будто им все до лампочки…
— Конечно, вы совершенно правы, Консарх, — сказал захваченный врасплох ошеломленный Каллистрат. — Это двойные стандарты, и нам самим придется решать, как мы поступим, — понизив голос, добавил предстоятель, опасаясь гнева Консарха, — они все время так делают…
— И как мы поступим?
— Что значит, как? — энергично выступил Владыка. — Ну, естественно, — опустим мечеть на один уровень, на нижнюю платформу Корабля. Честно говоря, не понимаю, что в этом такого страшного.
— Да все страшно! — взволнованно перебивает его Каран Великий и снова вытягивается, вставая с кресла так, что камера остается внизу под ним, и этот образ ненормально выросшего и разъяренного консарха пугает и предстоятеля церкви. — Это ужасно, потому что, как только я подпишу распоряжение это сделать, последуют действия со стороны соседних консархий с мусульманским большинством, а представители Брюсселя немедленно отреагируют и опубликуют внеочередной отчет с наложением санкций, где будет написано, что наше продвижение во второй европеальный круг в очередной раз откладывается еще на три года… Кроме того, они аннулируют все фонды и перекроют финансы, предназначенные для подготовки перехода в следующий европеальный круг… Ты хочешь, чтобы это произошло сейчас, когда мы на пороге перехода во второй круг? Ты этого хочешь?!
— Да… думаю… конечно, нет! — по ту сторону экрана успокаивающе подтверждает Предстоятель домицильной Униатской Церкви, а потом доверительно добавляет: — Но, Ваше Высокородие, у нас будет возможность сказать это самому Иннокентиусу. Вы скажете лично ему на ухо, а он уже высокопоставленным еврократам… Более того, сам его приезд станет мощным сигналом именно для Брюсселя.
— Ясно, ясно… — повторяет Каран машинально, быстро обдумывая ситуацию и ее возможные последствия, особенно бунты и тому подобные осложнения, которыми непрерывно сопровождается каждое межрелигиозное столкновение в этом регионе: «Я сто раз говорил этим дебилам, — резюмировал он, — что акционерная политическая система может абсорбировать любые импульсы массового недовольства, за исключением межрелигиозных отношений. Они способны за короткое время породить кризис и столкновения с непредсказуемыми последствиями… Европеальные бюрократы не осознают, что консархии, впервые в своей истории, могут начать воевать друг с другом, и при этом по причине взаимного непонимания именно в этой области».
Каллистрат прочитал его мысли по его блуждающему взору и, видя, что страх работает на него, быстро оправился и вновь обрел прежнее высокомерие.
— Решайте по вашему усмотрению, Консарх, — казалось, что владыка определенно идет на попятную, но собирается с силами и продолжает: Я просто хотел донести до вас условия визита понтимакса. Если мы не послушаем его сейчас, нет ни единого шанса, что сикстинский понтимакс приедет сюда в ближайшие двадцать лет… даже если будут открывать целый комплекс храмов на будущей, еще более высокой платформе Корабля. Вы понимаете, что это будет значить для нас. Все наши усилия пойдут прахом! — энергично завершает Каллистрат.
Каран выслушивает тираду и, все еще стоя, внимательно молча смотрит на лик владыки.
— Прахом? — наконец недовольно повторяет Консарх, который именно этого и боится, смотрит вниз на свой богато украшенный служебный стол, который вдруг стал обычным и низким, ниже, чем когда-либо прежде, а затем бессильно опускается в кресло, и ему, внезапно ослабевшему, кажется, что он проваливается в нем до самого пола кабинета. — Я отключаюсь, мне надо подумать, — говорит Славен Паканский, не желая демонстрировать нахлынувшее вдруг уныние.
— Конечно, — спокойно говорит владыка с нескрываемым ликованием, потому что ему удается сломить этого вообразившего о себе невесть что г…решника, вознесенного на высочайшую должность, и, не произнеся ни слов прощания, ни благословения, он первым отключается от коммуникации. Каран замечает это своим самым изощренным чувством, чувством консархического тщеславия, и говорит себе, что не забудет наглости этого павлина с лиловым гребнем на голове.
Хаджи Джелалуддин эфенди Бектешли, Раис Межконсархической мусульманской общины Северных вакфов и Корабля, внимательно слушал отчет, который давал ему имам Консархии Корабля и Прибрежья, которая сама была частью его мультиконсархической епархии, о проблемах, связанных со строительным вмешательством Униатской церковной общины.
Бектешли-эфенди не сказал ни слова, отпуская имама, и переваривал информацию, потягивая из чашечки теплый шербет, который приятно скользил по горлу, потом сосредоточился на планах новой мечети, окруженной десятью минаретами, проект которой вместе с расчетом и чеком на всю сумму проекта поступил от отдела Исламской глобализации Саудовского Халифата.
— Да, вот так, — громко сказал сам себе Раис, стоя посреди комнаты с оттоманками вдоль стен, взял аудиовизуальный коммуникатор и после установления связи, серьезно глядя в камеру, поздоровался:
— [3]
— [4] — получает он ответ от улыбающегося человека на экране.
— Hello, Cally! — раздается сердечный голос Евы фон Хохштайн, чье появление на большом мониторе с сердцевидным лицом, сломанным носом и маленьким ртом с опухшими рыбьими губами передает (мягко говоря) образ женской непривлекательности.
— Уважаемая председательница комитета, — с некоторой тревогой отвечает ей Каллистрат на довольно неплохом английском языке, — пожалуйста, придерживайтесь официальных титулований.