Славен с квадратными глазами смотрит на необыкновенную картину и видит, как Антон Поляков, который действия Софии по поиску пульта управления интерпретирует как своего рода сигнал к действию, поэтому незаметно достает из кармана запасной пенис, включает его на сильные вибрации и, желая до решающего момента спрятать его за головой первой леди, случайно задевает ухо благородной Софии Паканской, которая в этот момент взвизгивает как от небольшого и неожиданного электрического разряда, так и от внезапного электро-удовольствия, в то время как он, полностью готовый, ждет и снова засовывает ей язык, наслаждаясь трепыханиями первой леди, одновременно возбужденной и задыхающейся от того, что должно было изображать страстный поцелуй самого многообещающего кандидата в биржархи.
Славен Паканский ошеломлен любовной сценой, свидетелем которой он оказался, но прежде всего он замечает изображение своего экзотического рая, проецируемое на большом мониторе в его приватной резиденции, так что быстро нажимает кнопку, вызывая электрический снег на камерах в кабинете, а потом активирует первый же клип, попавшийся ему под руку. Оказывается, это гонки на колесницах из библейского блокбастера «Бен-Гур». И как случается, когда торопишься и нервничаешь, программа каким-то образом как назло автоматически сама собой вернулась к кадрам с домашней камеры, на которых пускал слюни Поляков, в фальшивом экстазе целуя прокачанную грудь и случайно прикасаясь включенным вибратором к уху Софии, голова которой трясется от этого, как будто ее саму подключили к электричеству. Потом снова появляются двухколесные повозки Бен-Гура, потом длинный и влажный язык Полякова, скользящий по биогенетической груди Софии номер 4 тип «Б», потом гонка Чарлтона Хестона в библейской постановке, потом вибрирующая голова Софии с волосами, вставшими дыбом из-за электричества, питающего прибор, опять гонка колесниц с крупным планом коней в мыле, потом круглые розовые яички Полякова, натянутые вожжи Бен-Гура, снова растрепанная, уже ничего не понимающая Паканская… пока Консарх с испуганным выражением лица решительно не меняет канал, переключив его с трансляции на передачу программ в записи, где на этот раз совершенно неожиданно показывают финал культового, теперь уже идущего в цвете фильма «Касабланка» и слышатся последние слова, сказанные в ночном тумане экзотического марокканского города: «… я думаю, что это начало прекрасной дружбы».
Затем Паканский с раскрасневшимся лицом совсем выключает экран, решив вернуться к мексиканскому симулякру своей экзотической фруктовой сказки…
Выпучив глаза от нехватки воздуха, София заметила на экране большую надпись «Приносим извинения за проблемы с передачей данных» и уже не смогла выдержать напор Полякова, который после того, как она совсем не нежным движением удалила трепыхающийся искусственный пенис от своего уха и прикрыла свое расхристанное декольте, теперь, как бык, направился к стойлу ее рта… София схватила его за голову обеими руками и рванула, резкое движение было таким сильным, что язык Полякова с хлюпаньем выскочил, как извлеченная винная пробка, при этом в руке у него продолжал трястись не на шутку разошедшийся трепещущий запасной член, выставленный на максимальное напряжение, который из-за усилившихся ударов электротоком и неконтролируемой тряске выпал у него из рук и скользнул прямо в ее виртуальное декольте, вызвав шок и сотрясения габаритной и нейрочувствительной надстройки. Потеряв один, Полякову пришлось тянуться к другому пенису, а София почувствовала, как кожу декольте покалывало, а волосы на голове становились дыбом, выпрямляясь в результате электростимуляции и электрошока от невыключенного запасного пениса, который продолжал трястись и двигаться по чувствительной коже живота, при этом невольные сладострастные улыбки у нее на лице чередовались с обычной хмурой физиономией, к которой ее постоянно возвращал все возрастающий гнев.
Наконец ей удалось засунуть руку достаточно глубоко, вытащить совсем уж разыгравшийся и расходившийся пенис из плотного биоматериала и, держа его трясущейся рукой, сунуть оживший виртуальный орган в руки выпучившего глаза Полякова.
— Хватит, мой дорогой, — решительно сказала София своему несостоявшемуся любовнику, укладывая совсем уже наэлектризовавшиеся и торчащие в разные стороны волосы на затылке и макушке, и энергично встала, окончательно положив конец вышедшей из-под контроля любовной игре, и оставив совершенно сбитого с толку консархийского Аполлона с двумя активированными пенисами в каждой из своих прекрасно ухоженных и наманикюренных рук.
— Можете идти! — сказала она таким строгим тоном, что они оба деактивировались у Антона одномоментно.
В это время Славен Паканский сосет малину и ежевику с вершины груди «Медвяная роса» Лидии, а она меняет и форму, и фактуру, и цвет своих ягодок, наслаждаясь во вновь обретенной полной конфиденциальности своего кабинета.
— Кукурукукууу!.. — весело кричит Паканский, кукарекая и одновременно напевая мексиканские рефрены, которым вторит удовлетворенный и вызывающий шепот его экзотической возлюбленной:
— … Паломааааа!
— Ай-ай-ай-ааай…! — продолжал он мелодично петь в стиле мексиканских мариачи. — Ай-ай-ай-айййййй. Аййй! Ай! — выкрикивает наконец веселый Консарх и после двух последних тактов сразу замолкает.
Одновременно в кабинете Татьяны Уровой появляется новая голограмма: большое летающее нечто из гофрированной бумаги с длинным хвостом, которое — будто появившись из какого-то романтического прошлого — описывает спирали, сначала паря, потом взлетая, переворачиваясь и снова легко проплывая под потолком просторного кабинета, исполняя при этом легкую музыку, подходящую к лирическому полету разноцветного бумажного змея…
В своей мультимедийной лаборатории Слободан Савин отдыхал от работы над большим ретро-проектом, заказанным ему самим Консархом, срочно создавая, потом запуская воздушного змея, какого в своем детстве делал его отец, и наконец отправляя его голографическим трансфером в кабинет Татьяны, радуясь тому, что она будет наслаждаться его подарком, а вечером будет шептать ему нежности, испытывая серию жгучих оргазмов в его постели…
Однако, к сожалению, никто не увидит эту впечатляющую презентацию, потому что офис шефа кабинета в настоящее время пуст.
Савин не может этого знать, поэтому он наслаждается испытательными полетами своей голограммы с лирическим музыкальным сопровождением, созданным им специально для своей возлюбленной, которая, вот что удивительно, значила для него все больше и больше.
Таким образом, понапрасну летавший дракон исчез, как и появился, никем не замеченный, особенно той, кому предназначалась эта поэтическая иллюзия.
Татьяна Урова возвращается в свой кабинет, но от голографического представления нет ни следа, поэтому она быстро погружается в унылую офисную атмосферу. Измученная, она валится в кресло и остается в этом положении, хотя и знает, что долго отдыхать ей нельзя, что нужно снова закамуфлировать себя и вернуться к своему обычному внешнему виду и дизайну.
— Ты видел этот цирк? — спокойно спрашивает Славен Паканский после активации аудиовидеолинии к своему дому, зафиксировав холодный взгляд на Данииле, завхозе резиденции.
— Я Ваши глаза и Ваши уши, Великий, — с ничего не выражающим лицом ответил Даниил. — Хотите, чтобы я немедленно наказал преступника?
Славен Паканский отвел взгляд от экрана и после недолгого молчания задумчиво и медленно начал отвечать:
— Нуууу…
Даниил молчит и смотрит, не моргая.
— Нет. Все-таки нет! — на этот раз довольно убедительно повторяет Паканский. — Он нужен, — неопределенно говорит он, думая, что не столько риск, сколько самоудовлетворение от измены хотя бы на несколько дней укротит его загульную жену.
В своем кабинете Татьяна Урова активировала на экране функцию зеркала и стала разглядывать себя. Вроде все в порядке. Потом она медленно начинает приближать свое лицо зумом, обнаруживая с помощью огромного монитора то, что она могла бы заметить только при большом увеличении: что возраст, несмотря на все препараты фирмы «Колегнар» из линии «реювенация», которые были доступны ей как человеку, обладающему привилегиями, скрыть уже невозможно, особенно пока еще небольшие складки кожи, появившиеся на длинной и тонкой шее; что есть и другие, все более многочисленные, хотя и едва заметные признаки первого нападения старости.
— Не старости, а возраста! — панически поправляет она собственную мысль. — Нельзя допустить, чтобы это зашло слишком далеко, — говорит она себе, боясь потерять работу, потому что ее «свежая молодость», как говорит Консарх, «это лучшая торговая марка моего кабинета».
Это ее потрясло, но вскоре она собралась и успокоилась. И все же почувствовала пустоту, а в ее глубине — растущее недовольство.
— Кто я? Татьяна или Лидия? — спросила она у самой себя, раскрывая тайну, которую, возможно, не знал и сам Консарх. Во всяком случае, она не была в этом уверена.
Она снова заставила себя успокоиться. И подумала, что она ведь любила себя как Лидию, яркую, экзотическую любовницу, которой на самом деле не существовало; вернее, она существовала как ее собственное творение и иллюзия, созданная для удовольствия Карана Великого, и когда она появилась, она была единственной личностью, которая могла не слушаться, высмеивать и оскорблять абсолютного правителя консархии, даже приказывать ему.
Только это?
И больше ничего?
К сожалению, больше ничего.
Потом звонок по внешней линии, но она решает не включать ее, она и так чувствует усталость и депрессию, то есть то, что обычно наступает после этих голографических сеансов с консархом (в которых нет ничего реального, даже насчет собственных неоднократных оргазмов она не уверена, настоящие они или нет), она начинает переформатирование, возвращаясь к имиджу и, конечно же, к образу Татьяны Уровой, шефа высшего кабинета социально-делового сообщества, созданного вдоль верхнего берега Вардаксиоса. Однако вопрос о ее истинной личности не выходит у нее из головы, кроме того, ее мучает новая мысль: существует ли вообще эта ее истинная личность…
Слободан Савин регистрировал декадентские виды окрестностей и высохших участков русла рек. В отличие от отходов, которые попадали в реки в старые времена, сейчас в окрестные воды сливали жирную и грязную радугу свежесброшенных химикатов, лаков, красок, неиспользованных растворителей, отработанных масел, а по поверхности вод плыли изношенные и рваные ботинки, полуразложившиеся пакеты из экологического пластика, пустые жестянки из старых военных резервов, новая упаковка из больших картонных коробок, их, недавно выброшенных, еще сухих и легких, течение несет на поверхности, неуклюже покачивая на волнах безжизненной воды, в которой уже не оставалось даже лягушек; и затем, как абсурдное доказательство того, что и у отходов есть своя свежесть, даже своя молодость, Савин наблюдал, как они медленно размокали, деформировались и двигались все медленнее и медленнее по течению реки, пока, наконец, превратившись в кашу и отяжелев, они не начали растворяться, разносясь по воде вместе с грязью, гравием, обглоданным кирпичом и полурастворившимся саманом, песком и мусором от старых рухнувших домов, а также с распадающимися скелетами утонувших кошек, безжизненной падалью собак, шкурами забитых овец с намокшей, полуразложившейся, местами еще сохранившей следы крови шерстью, даже застреленными отработавшими свое лошадьми, устлавшими русло реки — все ужасающие останки животных, которых, как можно понять из сказанного, тайком выбрасывали в реки живыми или дохлыми люди из деревень и городов, рядом с которыми воды, ну, хоть с какой-то пользой текли годами, десятилетиями, веками; когда-то прежде очищая поселения от всевозможных производимых ими реальных или объявленных таковыми нечистот, которые сливали или просто выбрасывали в тогда чистые, легкие и прозрачные, а теперь густые, маслянистые, вязкие воды — и которые река, иногда с силой, иногда медленно и апатично, с виду как бы очищаясь, то медленнее, то быстрее, но во всяком случае упорно уносила с собой…
Проснувшись в своей огромной кровати с балдахином, Иннокентиус думает, что это чистая удача, что настало время пасхального поста (Пасха в 2039 году выпадает на 10 апреля и, слава Всевышнему, теперь празднуется в один день во всей христианской части мира), и что на этот духовный долг можно будет сослаться во время тоскливых обедов, на которых как величайшее достижение, кроме идиотских речей его высокопоставленного хозяина, епископа Кентерберийского, подают жареную баранину или английский пудинг, сваренный в кишках, или бог знает каких еще внутренностях, от которых у него крутит желудок.
Как им приходит в голову есть старых сальных овец и кровяную колбасу? Прости меня, Господи, но эти люди будто и не христиане вовсе, — мрачно думал римский pontifex maximus, растянувшись на кровати, на третий день своего официального и братского визита в консархию Лондона и Англии. Если бы не пятисотлетний спор между католической и англиканской церковью и не заключенный всего лет десять тому назад договор примирения, по которому англиканский предстоятель, епископ Кентерберийский, и он были обязаны предпринимать недельные фратернальные визитации не реже одного раза в год.
«И к чему все это?» — подумал римско-сикстинский понти-макс в порыве на этот раз особенно усилившейся утренней злобы, когда эти упрямые англы не имеют ни малейшего намерения сблизиться, не говоря уже о склониться перед старейшей и самой многочисленной церковью в мире, из которой они сами и вышли когда-то?
Тут же перед его внутренним взором появились funghi u focacce, морские улитки и осьминоги на гриле, gnocchi alla sorrentina, порция неаполитанского пирога timballo, risotto alla pescatora, потом pasta e fagioli, большая пицца Margherita и наконец, идеально нарезанный и немаленький кусок tiramisù… Иннокентиус решает встать и пресечь волну ностальгии, накатившую на него с раннего утра, как раз в тот момент, когда загудел обвивавший его правое запястье персональный коммуникатор, на котором появился аскетический лик кардинала Буонависта, шефа папской канцелярии с тошнотворным взглядом сквозь очки без оправы.