— Мы знакомы? — спрашивает он, не моргая, глядя в ее голубые глаза.

— Я знаю тебя, Летун, — сказала она, — когда я училась кататься на доске, я смотрела, как ты летаешь, кружишься, исчезаешь. Смотрела на тебя из дома. Ждала, чтобы посмотреть, как ты вернешься…

— Где ты живешь? — спросил Юго.

— Высоко, — улыбнулась она, широко раскрыв глаза и в то же время показав ряд идеальных зубов. На 73-м этаже.

— В каком доме?

— В твоем, Летун. Мы живем в одном доме, — сказала она. — Иногда мы встречались в лифте, но ты меня не замечал ни тогда…

— Ты была маленькой, — улыбнулся он.

— Ни когда я подросла, — ответила она, снова тепло заблестев своими жемчугами. — Ты никогда не отрывал взгляда от коммуникатора.

— Сколько тебе лет, Злата? — спросил он ее, хотя знал, что она лишь немногим моложе его.

— Сколько нужно, Летун. Ровно столько, сколько нужно для полета.

— Со мной? — спрашивает он, но она уже улетела вдаль.

Юго глядит ей вслед. Он чувствует тепло, которое расходится у него по коже с каждым ее словом. Чем-то, не только телом, он чувствует, что это начало новой, красивой, глубокой и никогда еще им не испытанной дружбы.

— Это лучше, чем в «Касабланке»! — говорит он себе, имея в виду фразу из своего любимого дигитально голографированного фильма, и отправляется догонять Злату, которая, превратившись в точку, продолжает катиться вперед, время от времени оглядываясь, чтобы посмотреть, следует ли он за ней.

Читатель уже предполагает, что, если бы он был лучше знаком с традиционным термином «душа», который, сохранившись лишь в медицинской лексике, отсутствовал в повседневном словаре и в общении населения консархии, этот молодой человек без труда сразу распознал бы — что именно происходило глубоко внутри него, причем не в голове, где психотизировались эндокринологические и электронно-невротические процессы, которые подробно изучают в лицее, проходя Прагматическую физиологию, а где-то глубже и неопределеннее, в груди, в дыхании, в крови…

40.

— Ваше Высокородие, госпожа прибыла! — раздается голос Татьяны Уровой по интерфону в кабинете Консарха. — Тема встречи, как вы и указывали, отношения с Мальдивами.

— Да? Ну, хорошо, пусть войдет, — сказал Славен Паканский, и, когда двери его кабинета открылись, не смог сдержать блаженную (София всегда саркастически называет ее «телячьей») улыбку, расплывшуюся под тонкими черными усами полного лица. В его восторженном взгляде — отсвет блеска, который Лидия сразу вносит в его кабинет. Она одета в платье без рукавов с геометрическим узором, выполненным с большим вкусом, длиной чуть выше красиво очерченных колен, неброского украшения ее стройных длинных ног, в широкой темной элегантной соломенной шляпе, под которой так называемым «бананом» уложены ее светлые волосы, в длинных перчатках, идеально сочетавшихся с ее платьем и общим ретродизайном в стиле Одри Хепберн — с солнцезащитными очками, она снимает их широким жестом в знак приветствия, открывая на улыбающемся лице прекрасные большие глаза, незаметный макияж и слегка намеченные скулы.

— Нас никто не должен беспокоить! — приказывает Паканский в переговорное устройство и переводит взгляд на Лидию.

Она раскрывает руки, женственно поднятые и открытые, как будто для того, чтобы поприветствовать знакомого человека, но и как намек на объятия. Вся ее фигура излучает ту же харизму, ту же привлекательность и вызов, которые не дают покоя Славену Паканскому с первого дня его знакомства с Лидией.

— Итак, поехали! — сказала она, а он оставался молчаливым и пассивным, растерянным перед этим великолепием женской красоты, которая теперь сияла перед ним.

Ему удается только кивнуть, и она продолжает.

— Я мечтала, чтобы ты взял меня в это путешествие, мой дорогой и уважаемый…

— Зови меня по имени: Славен…

— Аааа, нет! — говорит Лидия соблазнительным голосом и снимает с одной руки длинную перчатку. — Твое имя… Твое имя должно быть… оно должно быть… вот, как твоя фамилия… экзотическим!

— Каким тогда? — спрашивает он, постепенно включаясь в игру.

— Скажем — Пако! — соблазнительно продолжает она.

— С Пако на Мальдивы?

— Хм, — сказала она очаровательным тоном, — я решила сменить направление. Мы едем в Канкун, Ваше Высокородие. Ваше Высочайшее Высокородие. В Mexico, señor Consarho… туда, где мы напьемся tequilla, насладимся margarittas freddas, займемся amor caaaalda на берегу Атлантического океана, а потом, когда отдохнем немного, попробуем tacos, tortillas, enchiladas, quesadillas, и все, завернутое в горячие, горячие, горяяяячие — burritos… Que viva Mexico, mi carino consarhitos… — говорит она соблазнительным шепотом, медленно направляясь к столу, потом подходит еще ближе, пока Славен не услышал сначала запах духов из экзотической, эксклюзивной линии «Колегнар», которые он подарил ей во время их последней встречи, посвященной теме Альп, а потом и выделяемые духами феромоны, которые так возбудили его, что у него забилась жилка на виске.

— Эта женщина может и мертвеца поднять из могилы, — сказал он себе, чувствуя, как вместе с хорошим настроением его начинает переполнять возбуждение, и затем из последних рациональных сил внушал себе, что нужно успокоиться. Под кончиком среднего пальца руки, на которую он опирается головой во время вступительного перформанса Лидии, он чувствует все более сильную и быструю пульсацию в виске, и это несмотря на то, что недавно он выпил двойную дозу лекарства, которое приготовили в «Колегнаре» по эксклюзивной заграничной рецептуре специально для него, чтобы улучшить кровоток в сосудах. И самое главное, кроме области виска, консарх чувствовал, как лекарство начало распространяться по всему его телу и действовать… повсюду.

В это время Лидия создает обстановку их — как теперь уже и читателю стало ясно — виртуального путешествия, элемент за элементом меняя мертвый торжественный дизайн кабинета на прекрасный мексиканский пляж, полный солнечного света и приятных, струящихся, неровных теней больших пальмовых листьев, живого гомона, далекой музыки марьячи, запахов косметического молочка и масла для загара. Критически оглядев прищуренным взглядом созданную обстановку, с помощью нескольких энергично данных команд, она умело переделывает общий голографический образ огромного курорта в небольшой уютный отель, дополнительно добавляя скрытую бухту с диким и пустынным пляжем, как будто созданную для них двоих… она начала раздеваться, начав со шляпы, второй перчатки, платья с пуговицами на спине, пока не оказалась в бикини, снимая на глазах у растерянного и блаженно улыбающегося консарха Славена Паканского и его верхнюю часть, пока он, все еще неподвижно, хотя уже весь в напряжении, сидел за своим столом.

Прикрывая грудь одной рукой, Лидия указательным пальцем другой поманила его в только что начавшееся экзотическое путешествие на двоих. Затем она протянула к нему обе руки, освободив из своей мягкой хватки твердые груди с сосками цвета и формы зрелой летней ягоды…

— Пакитооо! — проговорила она. — Хочешь попробовать малинитас?

41.

В это время, удобно усевшись на диване, София Паканская и Антон Поляков играют в свою игру. Он — желая добиться обещания, что Первая дама безусловно поддержит его назначение на вакантную должность председателя биржи, а она — выпустить на свободу его молодой и крупный пенис, который так четко и вызывающе обрисовывался под узкими брюками, особенно если положить ногу на ногу.

Она берет рюмку с ликером из черного ореха, чокается с Поляковым, который ловко поднимает бокал в знак того, что пьет за хозяйку, стараясь не капнуть на белые брюки, отпивает, затем быстро отставляет его в сторону, закрывая глаза с золотисто-коричневыми бровями и веками, гармонирующие с золотым локоном, ниспадающим на правую бровь; при этом, в знак некой слабости, Паканская изящным движением прикладывает верхнюю сторону ладони ко лбу, на котором после дерматокосметологических процедур не осталось ни единой морщинки.

— Хорошо! — говорит Антон Поляков, напирая на три «о» в слове и старается как истинный кавалер деликатно поддержать ее, чувствуя, что ее тело слегка слабеет и расплывается, хотя и знает, что это игра, в которую он сначала должен был включиться, а теперь продолжать в ней участвовать; что водит в ней она, и это главная гарантия того, что про эту опасную игру не узнает ее всемогущий муж. Впрочем, Антон Поляков устраивал весь этот маскарад, бульварный театр, который только такой наивной и страстной душе, какая, в сущности, была у Софии Паканской, мог показаться настоящей романтикой, совсем не для того, чтобы войти к ней в милость, а чтобы приобрести деловое расположение ее мужа…

Что касается рискованности этой авантюры, Поляков убежден, что София приняла все меры предосторожности и что неизбежная авантюра, разрастающаяся, как уже начавшаяся буря, будет гарантированно безопасна. Он, всегда полагающийся на здравый смысл, не может даже предположить, что София Паканская больше всего была бы рада сбору двух плодов: одного, похожего на валик, находящегося в его безукоризненно белых штанах; и второго, который, может быть, принес бы еще чуточку больше удовольствия — ревности мужа, который был достаточно эгоистичен, чтобы она его больше не любила, но и достаточно силен, чтобы быть ей нужным и постоянно вызывать ее зависть… Но оставим в стороне эти тонкие психологические построения, учитывая, что в данный момент между немолодой первой леди и молодым претендентом на кресло руководителя консархической биржи разыгрывается оживленная эротическая игра.

Так вот, значит, Антон Поляков приближает к ней свое миловидное и ухоженное лицо, вперяет взгляд, по которому читается, что он только что открыл для себя небесную красоту пары женских глаз с линзами, которые ее обычным карим радужкам придают зеленый кошачий окрас; эти глаза полны удивлением, опять-таки искусственным, ответом на его так же наигранный восторг. Глядя на его лицо со страстно раздутыми ноздрями, красивое, молодое, ароматное и призывное, оказавшееся прямо здесь, рядом с ней, на расстоянии досягаемости ее тонких губ, Софии Паканской в какой-то момент хочется надеть очки для близи, чтобы лучше рассмотреть эту аполлоническую красоту златокудрого юноши, но она воздерживается, поэтому снова закрывает глаза и приоткрывает рот, и Поляков на мгновение задумывается, что же ему делать с этой эрото-физиономической амбиентацией, стоит ли ему высунуть язык или, может быть, вытащить из кармана пиджака второй, вспомогательный член и произвести необходимые действия с его помощью, но все же останавливается на первом варианте, более подходящем к избранному романтическому стилю, сначала мастерски прикоснувшись своими губами к ее тонким губам, а потом, почувствовав их ответ, запустив язык в Софию Паканскую, как, делает, так сказать, осьминог своим длинным щупальцем.

42.

Тем временем в высочайшем кабинете социально-деловой общности продолжается тематический мираж своеобразной фруктово-экзотической эротики, когда депрессивный консарх, ныне преображенный в восторженного и радостного Славена Паканского, входит в воду, топоча и брызжа полными ногами, на маленьком интимном пляже, одетый лишь в юбку из бананов «Chiquita», аккуратно уложенных один за другим и висевших на веревке, обвязанной вокруг талии. Лишь один элемент этого по большей части упорядоченного украшения отскакивает, порываясь держаться противоположного направления, но это не мешает Лидии, лежащей в воде с большим соломенным сомбреро на голове, подманивать его, держа свои груди в ладонях и протягивая их как фруктовый десерт, состоящий из импортных дынь сорта «Медвяная роса» («Honey dew») с вкраплениями из лесных ягод, к которому счастливый консарх протягивал руки, что-то лепеча и входя в воду, по которой катились волны, ограниченные по силе в полтора деления шкалы…

43.

И пока София Паканская пересчитывает языком зубы своего нового любовника, ее мысли вдруг неудержимо перескакивают на нечто другое: где сейчас Славен?! София отмахивается внутренней, воображаемой рукой от только что появившейся мысли, чтобы отогнать ее, как надоедную муху, но та совсем не хочет улетать. Наоборот: пока Поляков устраивает показательные выступления серией мелких поверхностных поцелуев, мысль возвращается, как огромная мушища, исчезающая в одно мгновение, а именно когда Антон неожиданно втыкает язык до горла, отчего у Софии перехватывает дыхание, так что она, с громким щелчком отцепившись от него, отодвигается, переводит дыхание и снова прижимает свои тонкие ботоксные губы к пухлым розовым губам консархического Аполлона. Однако она решает вслепую поискать пульт и начинает ощупывать пространство вокруг себя, затем вокруг него, пока Поляков душит ее очередным глубоким поцелуем, наконец ей удается нащупать краешек устройства, оказавшегося прямо под задницей Аполлона, и она начинает тянуть аппарат из-под него, отчего Поляков издает сладострастный вопль, который, хотя лишь на мгновение, сильно потрясает ее. София все же включает передачу изображения из рабочего кабинета мужа и, с удивлением узрев перед собой укрытый от посторонних взоров морской пляж, думает, что на закрытую частоту попал телевизионный эпизод латиноамериканской мыльной оперы, пока не видит с края экрана выглядывающее из воды волосатое тело и лысеющую голову, которая — ошибки тут быть не могло — являлась консархической тыквой Славена. И, борясь с уже далеко проникшими щупальцами кандидата в биржархи, она нажимает кнопку команды на дистанционное перемещение камер для показа ближним планом и открывает полную картину лагунной идиллии.

44.

Несмотря на полную ослепленность мексиканским приключением с Лидией — искренне развеселившийся и пританцовывающий в виртуальных водах Тихого океана — Славен Паканский краешком натренированного глаза сумел заметить то, что две камеры в его кабинете приблизились и сфокусировались на нем, верный признак слежки. И, хотя ему никак не хотелось прерывать игру, он достаточно осторожен, чтобы проверить, не перемещает ли камеры София, поэтому он решает посмотреть на портативный коммуникатор, чтобы узнать, что она делает в данный момент. И подключается к домашним камерам, моментально ошалев от увиденного.