Проиллюстрировать изображения словами – значит перейти на высший уровень ужаса. Узнать, что моя сестра убийца, – одно, а увидеть результат ее действий – другое. Я дрожу, меня тошнит. Кэти, я люблю тебя, я всегда тебя любила… Но зачем? Зачем ты это сделала? И как ты могла это сделать? Я пытаюсь вообразить, как сестра бьет ножом опоенную снотворным женщину, втыкает лезвие в разные места – для надежности! Подобная бессмысленная жестокость не имеет названия.
Я не понимаю, как моя сестра могла так обезуметь, что утратила и человечность, и все другие достоинства. Откуда взялась тьма на дне ее души? Что за безумие овладело Катрин и похитило ее у нас?
Настал черед двух экспертов: психолога, беседовавшего с Катрин в тюрьме, и психиатра, составившего заключение о ее состоянии в момент совершения убийства. Нужно убедиться, что она не лишилась рассудка и способна мыслить здраво. Вдруг, при благоприятном стечении обстоятельств, Катрин можно будет объявить не подлежащей уголовному наказанию? Шанс для нас, единственно возможный выход? Будущее остается мрачным: психиатрическая патология предполагает помещение в спецбольницу. Ну и пусть, зато Катрин признают невменяемой, констатируют, что ею руководила некая неудержимая повелительная сила, а значит, она не ответственна за содеянное. В некотором смысле это многое изменит. Появится смягчающее обстоятельство: Катрин была не в себе и не заслуживает (в уголовном, не в человеческом смысле) заключения в тюрьму.
Клинический психолог уже составила экспертное заключение по всей форме на основании личностного тестирования и беседы с обвиняемой. Она должна была определить психологический профиль Катрин Дюпюи, проанализировав прошлое, личную и профессиональную жизнь, ее отношения с людьми, эмоциональность и чувствительность… Психолога попросили оценить способность Катрин справляться с эмоциями, проверить, различает ли она добро и зло, выявить уровень ее эмпатии…
Она объясняет, что мадам Дюпюи было гораздо труднее адаптироваться в заключении, чем большинству женщин, хотя близкие каждую неделю приходили на свидание.
Она называет интеллектуальный уровень Катрин нормальным, даже выше среднего, хотя у нее имеются слабости и она эмоционально нестабильна.
– В том, что касается случившегося, подсудимая находится на стадии отрицания. Испытывает своего рода эмпатию по отношению к семье, но виновной себя не считает. Катрин Дюпюи бывает резкой, даже жесткой в высказываниях, может проявить агрессию, в том числе к мужу: он слишком часто отсутствует дома. Она считает себя хорошей матерью, готовой на все ради детей, но я заметила у нее выраженный синдром брошенности. Она ощущает одиночество как ужасающую пустоту: ей было очень плохо, когда ее сын Флориан пошел в детский сад. Пытаясь справиться с тяжелыми эмоциями, грозящими вылиться в кризис, Катрин Дюпюи записалась в спортивный зал и усердно его посещала, занимаясь иногда по несколько часов в день. Другим способом заполнения пустоты были любовные связи.
В этот момент мое сердце останавливается. Я цепенею и не решаюсь взглянуть на Марка. Он тоже замер, как окаменел. То, о чем мне было известно, – я считала, что остальные пребывали в неведении! – выставили напоказ перед всем светом. Да, Жиль был не первым любовником Катрин. Она уже три года заводила одного любовника за другим, потому что не выносила одиночества и отсутствия мужа, вот и заполняла пустоту, а заодно, возможно, и мстила. Хорошо Катрин было только в объятиях мужчин или в ожидании объятий.
Психолог не слишком углублялась в тему, но зло было причинено. Я уверена, что теперь Марк посмотрит на все под иным углом и посмотрит на историю их совместной жизни другими глазами. Одного любовника он, может, и простил бы со временем, но нескольких? Его предали и прилюдно унизили. Не понимаю, как зятю удается спокойно сидеть рядом со мной! Я бы точно покинула зал, сбежала, послав к черту процесс, жену и брак.
Психиатр отвечает на вопросы председателя суда, прокурора и адвоката защиты, сообщает, что в октябре 2001 года обследовал Катрин по запросу следователя. Он возвращается к ее детству и юности, повторяя уже сказанное. Ничего не поделаешь, такова стилистика суда присяжных. Доктор цитирует слова Катрин о Марке: «Он мужчина моей жизни». Я физически ощущаю, как неприятна Марку эта фраза, он дрожит, сжав кулаки.
Психиатр был призван определить, больна его пациентка или нет, была ли она больна в момент совершения преступления и есть ли прямая и исключительная связь между ее болезнью и убийством. Психиатр заявляет, что не диагностировал у Катрин никакого вида психоза, а также шизофрении, то есть патологии, которая могла бы объяснить ее поступок. Он категоричен: у Катрин не было приступа бреда, она сознавала, что делает, и не теряла способности мыслить трезво. Да, у нее сейчас стадия отрицания, она отказывается признаться, но в основе преступления причина не психиатрического характера. Действовать ее побудили страсть и патологическая ревность, свойственные личности в пограничном состоянии. Расстройство Катрин проистекает из детства и связано со смертью любимого отца. Отсюда страх быть покинутой и ссоры с мужем, когда она чувствовала себя одинокой… Однако ничто не позволяет говорить о разрушительном безумии и вытекающей из него уголовный неподсудности.
Психиатр не готов категорически отрицать опасность рецидива, хотя обвиняемая действовала в исключительном контексте, который может никогда не повториться.
Второй день заседания подходит к концу, и Марк вот-вот сорвется. Я не решаюсь смотреть на него, не знаю, о чем говорить в машине на обратном пути. Если он обратится ко мне, я отвечу, в противном случае буду молчать.
Я думаю о детях – сопутствующих жертвах, о моей матери, которая завтра будет давать показания, обо всем семействе Лансье, живущем в кошмарном сне, который стал явью. Я думаю о Катрин, сидящей в боксе. Ее поведение меня поражает. Она выглядит равнодушной ко всему, отстраненной, как будто судят не ее, а кого-то другого.
Я не узнаю сестру и впервые в жизни думаю, что, возможно, потеряла ее.