Мы едем домой. Я веду машину. Вернее было бы сказать, что автомобиль сам разбирается с проблемой. Я здесь и не здесь. Я даже не знаю, принадлежу ли себе по-настоящему. Натали, судя по всему, чувствует себя так же: она сидит неподвижно, смотрит на дорогу и молчит, застыв, как сотрудник службы безопасности дорожного движения. Этот день стал чередой испытаний – для меня в большей степени, чем для нее. Я спрашиваю себя, как ей живется в статусе «сестры убийцы». Она воспринимала Катрин как богиню, а теперь пьедестал рухнул, и она превратилась в простую смертную. Нет, хуже – в смертную, способную на бесчеловечность. Для меня Катрин почти исчезла, Катрин, которую я знал, больше нет. Я думал, что знаю ее, а сегодня яснее ясного понял, что некая часть этой женщины оставалась для меня темной и недоступной, как оборотная сторона луны. Неведомый мир. Я видел – или хотел видеть – лучшее в ней… Если оно вообще существовало.

Изображение мертвого тела Беатрис Л. отпечаталось на сетчатке моих глаз, я как будто все еще вижу ее через ветровое стекло лежащей на дороге. Белую, истыканную ножом кожу… Лицо… И отхваченные ножом волосы, лишившие ее части женственности. Катрин хотела уничтожить соперницу. Я почти удивлен, что она не обезобразила лицо Беатрис. Слава Богу, хоть не пытала и не зашла совсем далеко, например, не подожгла труп, оставила гнить в болоте в ожидании, когда кто-нибудь случайно его найдет. Я все время спрашиваю себя, почему Катрин не спрятала тело подальше от Ла-Рошели? Скорее всего, из-за цейтнота. Рано или поздно на тело должны были наткнуться, неужели она этого хотела? Не до конца утраченная человечность заставила мою жену дать жертве шанс на достойное погребение? Как бы там ни было, убийца была уверена в своей безопасности, считала, что ее не заподозрят. Ума не приложу, откуда такая вера в безнаказанность! Она думала, что совершила идеальное преступление? Явно не тот случай. А может, недооценивала правоохранительную систему? Жаль, если так…

Я никогда не понимал подобной наивности. Катрин выглядела спокойной в пятницу, считала, что находится в безопасности. В понедельник, когда к нам явилась полиция, уверенности у нее поубавилось, но хладнокровие она сохранила и даже сказала, что адвокат ей не требуется. Невероятная самоуверенность… А может, Катрин подсознательно хотела быть арестованной и заплатить за содеянное? С тех пор как у меня отпали сомнения в виновности Катрин, я со все большим изумлением вспоминаю события, происшедшие между вторничным убийством и понедельничным ее задержанием. Моя жена дома, за столом, такая же, как всегда. Она вела себя нормально. Но как это возможно? Замыслить преступление, совершить его, а потом забрать сына от няни, вернуться домой, возиться на кухне, смеяться с детьми, обсуждать дела с мужем… Быть такой, как всегда. Без трепета, слез и волнения. Без угрызений совести. Неужели у Катрин настолько холодное сердце? Или решимость выполнить задуманное превратила ее в робота, и она стала машиной для убийств, а прикончив Беатрис Лансье, тут же снова сделалась человечной?

Я не узнаю жену в существе, совершившем убийство, и не смогу простить ей измены, о которых узнал сегодня при всей честной публике. Я не только муж подсудимой, но и рогоносец. С ветвистыми рогами. Я слышал перешептывание публики, когда психолог говорила об адюльтерных подвигах моей жены. У людей появились вопросы. Они спрашивают себя, как я могу оставаться на стороне защиты, поддерживать женщину, предававшую меня столь увлеченно и изобретательно, уничтожившую наш брак, ранившую детей. Я и сам не знаю. Еще несколько недель назад я ее любил, это было главное. Но теперь, когда уверенность исчезла…