Молитвы не помогли. Как и надежды вкупе с ожиданиями. Рождественского чуда не случилось: Катрин предъявили обвинение, и в марте будущего года она предстанет перед судом присяжных. Следствие закончено, дело ловко состряпано – и вот вам результат. Я узнала давно, но все еще не могу поверить и тем более принять. Нет, моя дочь не преступница, и, если потребуется, я буду кричать об этом на всех углах!

Моя дочь, моя бедная девочка, моя Катрин… Тебя оправдают, потому что хочу верить в правосудие людей. Присяжные увидят и поймут, что ты женщина с безупречной репутацией. Они не будут пристрастны, в отличие от следователей, видевших в тебе женщину, на которую можно повесить преступление, совершенное каким-то кровавым монстром. Ты не чудовище. Нет! Я знаю, кого произвела на свет, знаю, что в тебе не было и нет ни грамма преступных наклонностей. Ты не заслуживаешь публичного поругания и осуждения. Не могу представить тебя на скамье подсудимых… Разглядываю твои фотографии – детские и школьные, ты сидишь на стуле, за партой или стоишь, – и гоню прочь мысли о заседании суда, где публика будет требовать твоей головы! Нет, не могу.

Близится Рождество, и оно будет еще грустнее, чем прошлое. В этом году ты не вышла на свободу. Мы нервничаем в ожидании процесса. Между нами – Марком, Натали и мной – возникло едва ощутимое напряжение, взаимное недоверие дало ядовитые всходы. Мы, конечно же, по-разному оцениваем факты и по-разному видим будущее. Натали сомневается, я надеюсь, мой зять, похоже, опустил руки. Официально он все еще поддерживает Катрин. Он здесь и не отстранится, но что-то в нем изменилось. Я не могу понять, что именно.

А дети… Они в ожидании освобождения матери обрели некое неустойчивое равновесие. Но что будет, если наши ожидания не оправдаются и Катрин проведет остаток жизни в тюрьме? Ведь если преступление признают преднамеренным, ее могут приговорить к тридцати годам заключения.