Позвонил Марк. Он в панике. Объяснил, что только что вышел от адвоката и ему необходимо выговориться, но терзать душу Жозетте не хочется. Он рассказывал, и мне становилось все хуже. Одно дело – предполагать, что сестра совершила преступление, и совсем другое – слушать изложение фактов и представлять Кэти, захватившую на занятия йогой кухонный нож, скотч и снотворное. Вот она пьет чай с ничего не подозревающей жертвой, подсыпает ей отраву, сажает в машину, тащит на болота, связывает, убивает несколькими ударами ножа, потом бросает тело в зарослях, словно тушу мертвого животного. Я слушала Марка и не знала, что отвечать. Все повторяла, как дура: «Это невозможно… Это невозможно…» – как будто и правда сомневалась. Все чудовищно драматично, я это понимаю, но в глубине души верю, что сестра могла убить. Она с ума сходила по Жилю… И сделала то, что сделала, в приступе безумия. Как пишут в газетах: «Преступление по страсти…» Но мне вряд ли стоит делиться определением с зятем.

В голову приходит единственно возможное решение: заявить о помрачении сознания. Если Катрин признают сумасшедшей, ее освободят от уголовной ответственности. «Но она вменяема…» – вздыхает Марк, и я чувствую, что он на грани отчаяния и готов разрыдаться.

Муж моей сестры уничтожен, а меня сжигает стыд, ведь я была ее сообщницей. Нет, не в юридическом смысле, но в моральном, потому что знала о ее романе с Жилем Лансье и страсти, пожиравшей душу Катрин, о ее жажде мести. Я знала, но никогда – клянусь, никогда! – не думала, что она совершит непоправимое.