Я мог бы подождать. Оттянуть момент. Но наша рухнувшая в одночасье жизнь определила стремительный порядок действий: я принял решение, сообщил об этом Катрин, признался Анаис.

Решение осторожно протискивалось ко мне в голову, пока не сформировалось окончательно: я не стану ждать Катрин двадцать лет. Если бы не существовало контекста «любовник – связь – супружеские измены», если бы наша любовь не оказалась запачканной и растоптанной, может, я бы принял другое решение. Приезжал бы на свидание каждую неделю, поддерживал Катрин и встретил бы ее на выходе, сколько бы лет она ни провела в тюрьме… Я бы ее ждал. Возможно! Терпел бы. Остался бы с ней. Ну так я думаю. Все-таки двадцать лет – умопомрачительно долгий срок. Двадцать лет эрзац-любви без общения наедине… Двадцать лет лишений и трудностей. Каково это – ждать женщину, не похожую на ту, в которую влюбился? Двадцать лет на обдумывание жизни под одной крышей с убийцей. Двадцать лет на попытку простить. Понадобилась бы безмерная любовь, чтобы все превозмочь и дойти до конца.

Такого чувства больше нет. Последние два года задушили его. Оно задохнулось. У чувств случилась клиническая смерть.

Контекст дела тоже все отягощал: она изменила мне и предала нашу семью. Совершила слишком много неприемлемых вещей, чтобы я остался любящим мужем-простаком, наивным до глупости. Я не откажусь от роли отца, но мужем ее не буду. Не испорчу себе жизнь окончательно и бесповоротно. Мне вот-вот исполнится сорок три, впереди слишком много лет, чтобы приносить себя в жертву на алтарь поруганной любви.

Вот что я вчера объявил Катрин. Сначала спросил: «Какие новости?» – потом сообщил, что знал. Знал, что она убила… Я поклялся, что, несмотря на столь жуткий поступок, мог бы и дальше ее поддерживать, быть рядом… Но это выше моих сил из-за предательства, утраты доверия, смертельно раненной любви и бесконечных двадцати лет заключения…

Я сказал, что больше не приду. Прозвучало жестко и слишком поспешно, но тут уж ничего не поделаешь. Катрин ударилась в слезы. Утешать ее мне не хотелось. Еще меньше хотелось извиняться. Она думала только о себе, низвела нас до уровня людей, значащих для нее меньше любовника, забыла о нас, не подумала о нашем изумлении перед лицом ужасной правды, о нашем горе, о публичном позоре и будущем, темном и неясном. Больше двух лет наша жизнь вращается вокруг ее преступления, так что я не стану утешать Катрин. Не позволю жалости ослабить мою решимость. Я не грубил и не унижал жену, но перед самым уходом сообщил: «Я попрошу мэтра Дерикура заняться нашим разводом», – и попрощался.

Она сидела, вцепившись в стол, рыдала и повторяла «нет», «не бросай меня» и «ты не можешь так поступить». А вчера вечером, сидя напротив своей взрослой умной дочери, я сказал правду. Оказалось, она не понимала, как я могу мириться с положением, в котором оказался.

Анаис похожа на меня, она слишком цельная девочка и не приемлет компромиссов. Уверен, со временем она меня поймет. Я не смогу жить, пойдя на компромисс, ни двадцать лет, ни тридцать, ни сколько бы мне ни осталось до конца дней.