Я убеждаю себя, что это не обучение вне школьной системы. Пытаюсь успокоиться, думаю: «Анаис на несколько недель станет не такой, как большинство!» – но все равно боюсь, что дочь отдалится от других ребят, привыкнет к одиночеству, утратит способность жить в обществе. Не получит аттестата. Страхи, страхи, страхи. Чертова прорва страхов… У меня была такая стабильная и уютная жизнь, я верил в себя, а теперь дуб обернулся тростником. Главное – не сломаться. Я волнуюсь за Флориана, но по другой причине. Он трепетный мальчик и был очень привязан к матери. В субботу, когда Мартина привела его домой, было невозможно трудно рассказать ему о приговоре! Он, как и Жозетта, верил, что Катрин выйдет из тюрьмы сразу после суда. Он так думал, потому что мы ему позволяли. Защищать своего ребенка – значит ограждать его, хотя бы временно, от некоторых разочарований, пытаться отодвинуть роковую правду. Несчастья и удары судьбы в жизни любого человека случаются слишком рано. Я бы тоже хотел солгать сыну, вместо того чтобы выкладывать невозможно грубую правду: «Твоя мама останется в тюрьме… надолго, очень надолго…»

Он спросил: «На сколько?» И снова я бы лучше скостил срок, чтобы хоть чуть-чуть утешить горе сына. Я хотел бы ответить «на два года» – их Фло уже пережил, или «на пять лет»… или даже «на десять». Жаль, что ему не пятнадцать, как Анаис, и не три года, когда уклончивый ответ «надолго» принимают без вопросов. В конце концов я сказал: «На двадцать лет». Это в лучшем случае, а больше двадцати просто невыносимо, все равно что миллиарды или триллионы.

Мы постепенно включаем эту данность в нашу жизнь. Каждый по-своему, в соответствии с возрастом. Флориан – с безбрежной печалью, Анаис – с растущим гневом, а я… я ступил на путь смирения.