Среда, 26 марта 2003 г.: преждевременная старость, неустойчивая семья и «решение»

Сегодня приехала бабуля Жо. Будет пасти нас. В основном Фло, ему без нее никак. А у нас назначена встреча с директором.

Я едва узнала бабулю. Ну ладно, это преувеличение, и все-таки… Когда такое случается, говорят: «Она вмиг постарела на десять лет…» Жо показалась мне очень хрупкой, высохшей и вся покрылась морщинами. Наверное, выплакала все слезы. Выглядела отсутствующей в собственном теле и с головой явно не в ладах. Во всем виноват процесс. Мы изменились – и тетя, и папа, и я. Получили чертовскую затрещину. Мы никогда не вернемся к себе прежним. Никто не опомнится, я это знаю.

Я думаю о матери и сильнее, чем когда-либо раньше, злюсь на нее. Наверное, даже ненавижу. Она все изуродовала. Зачем? Этот вопрос не идет из головы. Была недостаточно счастлива с нами? Не хотела каждый день встречать нас из школы, видеть, как мы растем, отмечать наш рост на косяке двери в ванную, готовить для нас, праздновать дни рождения, брызгаться, купаться в море, стрелять из сарбаканов 14 в канун Нового года, пировать в хорошем ресторане, ездить в отпуск, получать цветы от папы? Нет? Она предпочла отказаться от всех этих радостей?

И потом… Она врала. Два года заставляла нас верить в свою невиновность. Два года! И я ей верила!!! Верила, потому что не могла представить маму убийцей и доверяла ей!!! Она все испортила.

Что рассказать об этом дне? Фло снова плакал. Бабуля Жо старалась его утешить, но что можно пообещать мальчику восьми лет, лишившемуся мамы на ближайшие двадцать лет? Нет, ну правда – что? «Все будет хорошо»? Вот уж нет. Не пройдет. Ничего не поможет. Бабуля попробовала отвлечь Фло – предложила ему порисовать: «Давай, сделай еще один рисунок для мамочки!» Она правильно поступила, рисовать малыш любит больше всего на свете и для своего возраста делает это хорошо.

Флориан нарисовал маму. Не знаю уж, какой по счету портрет. Голова крупным планом. Не очень похожа и – главное – милая. Улыбается. Не понимаю, как у брата получается до сих пор ее любить. Фло не злится, наверное, потому, что он еще маленький, ребенок, для которого мама – самая красивая и умная на свете. Но главное, малышу не все известно. И слава Богу, что так. Для него мама просто сделала большую глупость. Он успокоился и даже начал улыбаться, а мне хотелось отнять у него листок, разорвать мамино лицо и скатать обрывки в плотный шарик. Я сдержалась. Сказала: «Здорово получилось, милый!» – и подумала, что ему повезло: он ребенок. Его защищают взрослые, и он может оставаться беззаботным. Мы с бабулей переглянулись, и я заметила слезы у нее на глазах. Она вышла, чтобы прийти в себя и успокоиться.

Мы сели за стол, но аппетита ни у кого не было: печаль плохо действует на желудок. Потом Фло вышел в сад покачаться на качелях. Бабуля воспользовалась моментом и поинтересовалась: «Как ты, детка?» Я пожала плечами. Врать не хотелось, даже говорить об этом не могла – боялась расплакаться, – и спросила: «А ты?» – «Нормально…» Она сказала неправду. При таких обстоятельствах никто не чувствует себя нормально, а те, кто заявляет обратное, обманщики. Я спрашиваю себя, что бабуля думает на самом деле, что говорит себе, как переживает случившееся. Я – дочь преступницы, она – мать. А между нами – мать и дочь, которая сбилась с пути. Уверена, бабуля тоже пытается понять, где и как это случилось, почему все сломалось и есть ли в этом ее вина. Вряд ли Жо хорошо спит по ночам.

Всю вторую половину дня я сидела в своей комнате и ждала папу. Слушала музыку, в основном Family portrait Pink. Обожаю эту певицу. И эту песню. О семье, где все не так. Как в нашей. Кстати, на что теперь похожа наша семья? Каким был бы групповой портрет? Воображаю декорацию: комната свиданий в тюрьме. Супер! И четыре жалких персонажа: мать в темной одежде, не похожая на себя, отец, не смеющий улыбнуться, плачущий сынишка с дурацким рисунком в руке и дочь, не пожелавшая позировать. Вот во что превратилось наше семейство. Мы больше не семья, во всяком случае, не настоящая семья, будем честны. Мы напоминаем трехногий стул, на который лучше не садиться. Стул, утративший свое назначение. Как наша семья.

Ну так вот, я пряталась у себя. Не пошла на занятия театральной мастерской, пропустила уже второе и не предупредила. Ничего, наш мастер поймет. Если не считать мелких придурков, все понимают, что мне не до того, нет ни сил, ни желания играть. Я вообще ничего не хочу. Я по-прежнему в шоке, потому что была права в пятницу: ничего не кончилось и вряд ли пройдет. В голове мелькают образы: меня отжимает барабан стиральной машины; я одна-одинешенька посреди Тихого океана; я на вершине горы, на краю пропасти, и меня тянет вниз. Иногда, как сегодня ночью, я воображаю себя в центре толпы, все на меня смотрят, тычут пальцами, кричат, смеются, издеваются и скандируют: «Ты дочь убийцы!» (ты ничем не лучше нее)…

Вернулся папа, и мы отправились в коллеж. Ехали и не знали, о чем говорить.

Наш директор похож на всех остальных директоров: серьезный, слегка суровый (строже мадам Шамбон). Но симпатичнее. Он сказал: «Тебе сейчас нелегко в коллеже…» Чертовски проницательный мужик. Ну еще бы, он ведь читал мое дело. Ладно, хватит ехидничать. Мы явились, чтобы найти решение и избежать последствий для аттестата («ты блестящая ученица, было бы досадно…» и ля-ля-ля, и жу-жу-жу). В итоге мы пришли к заключению, что будет лучше всего, если я завершу год удаленно. Буду сидеть дома, защищенная от окружающих, и спокойно заниматься. Скажу честно – такого я не ожидала (я вообще не знала, чего ждать). Но согласилась. Легко согласилась, потому что хотела затаиться и ни с кем не общаться! Но я бы хотела, чтобы рядом со мной в кабинете оказалась мама. Я смогла бы проорать ей в лицо: «Смотри, смотри, что творится: из-за тебя моя жизнь превращается в вонючую кучу!» Сами понимаете, мало кто в пятнадцать лет мечтает сидеть взаперти, зубрить и ни с кем не общаться!