Я вернулась в Гренобль в глубоком горе и со стыдным ощущением, что дезертировала. Но я должна была уехать, выйти на работу, вернуть свою жизнь – и сделала все это, но не преуспела. Все кажется мне странным, лишенным смысла. Разве жизнь может вернуться в прежнее русло теперь, когда мою любимую сестру заперли на ближайшие двадцать, а то и тридцать лет? Я даже не смогла увидеться с ней. После оглашения приговора полицейские увели ее в наручниках. Прямиком в тюрьму – и никакого прощания. Мы словом не перемолвились.

Я буду писать ей чаще, чем раньше, обещаю. И надеяться на регулярные ответные звонки.

Вчера я разговаривала с Анаис. Она не пошла на занятия, ей не хватает сил встречаться с соучениками, она ведь теперь «дочь преступницы». Я понимаю племянницу. Никто из моих коллег не в курсе. Никто не связал Катрин Дюпюи со мной. Это было несложно: я ношу фамилию Лемер. Громадное облегчение. Дело не в статусе «сестры убийцы». Катрин – моя сестра, чтобы она ни сделала. Я многим ей обязана. Но вопросы… Не хотелось бы мне противостоять любопытству окружающих, их попыткам понять, спрашивая «Как живешь?», замечать в глазах искорку неуместного, даже неприличного возбуждения. Но Анаис живет в Ла-Рошели и носит ту же фамилию, что и женщина, которую несколько дней назад осудили за убийство. Анаис в ярости, она злится на мать, считает себя несправедливо обиженной. В некотором смысле я ее понимаю. Анаис чувствует себя преданной. Это хуже разочарования. У нее будет долгий и трудный траур. Ее мать жива, но отсутствует, ее образ начал стираться, тускнеть, от него фактически не осталось ничего, кроме сумбура.

Я беспокоюсь о том, что будет с Анаис, Флорианом и бедным Марком. Он, должно быть, валится с ног от усталости и душевно опустошен.