Публий Аврелий шёл по викус Аргилетум, преследуемый продавцами книг, которые надеялись, что он купит у них хоть что-нибудь. Однако Патриций двигался вперёд, не останавливаясь. Любопытство вело его к мастерской Сатурния, но, подойдя, он с трудом узнал её.

Там кипела работа. Каменщики снесли стену в глубине и сделали широкий проход на верхний этаж, где прежде находилась квартира издателя.

Маляр красил стены, а столяр снимал мерки для многочисленных столов, за которыми предстояло сидеть переписчикам.

Вераний не теряет времени даром, отметил патриций. Скоро сотни перьев начнут скрипеть по дешевым листам харты саитики[39].

— Ума не приложу, куда приткнуть эту деревянную лестницу! А ведь мне поручено только сторожить дом, — произнёс голос, который по тембру и звучности не мог принадлежать той старухе, что он видел тут некоторое время назад. И в самом деле, слова эти произнесла цветущая девушка, чьи пышные формы не мог скрыть наброшенный на плечи плащ.

— Кирия[40] Домиция? — попытался угадать Аврелий, обратившись к ней с почтением, какое полагалось выражать особе аристократического происхождения.

— Да, — подтвердила польщённая молодая женщина и долгим одобрительным взглядом посмотрела на элегантного патриция.

«Это, должно быть, важный господин, — подумала она, — и даже знает, как меня зовут…»

— Работа быстро двигается. Я вижу большие перемены.

— О да… Но мне всё же больше нравилась старая лавка.

— Конечно, от перестройки качество свитков лучше не станет, — заметил Аврелий, оглядывая тесное пространство, где несчастные переписчики будут сидеть стиснутыми, словно сардины в горшке.

— По правде говоря, я мало разбираюсь в книгах, я даже никогда особенно не училась читать и писать. Бабушка говорит, что для честной девушки важнее уметь прясть.

— Но лавка Сатурния тебе нравилась, и ты, конечно, знала переписчиков.

— Да, старого Пакония, — подтвердила Домиция.

— И молодого Глаука. Он рассказывал мне о тебе, — солгал Аврелий.

— Бедняга, какая ужасная смерть! Всё болтал, болтал и этим нажил себе врагов… Послушался бы меня!

Заинтересовавшись, патриций навострил уши.

— Я говорила: смотри, не вляпайся в беду! Но он был упрям как мул. Для Глаука все женщины были одинаковы, богатые или бедные, свободные или рабыни! Подумать только, такой умный и работящий, он мог бы накопить денег, выкупить себя и жениться на порядочной девушке! — продолжала Домиция.

— Спорю, что он ухаживал и за тобой. Наверное, многие осаждают тебя, такую хорошенькую…

Девушка смущённо улыбнулась, но не стала отрицать.

— Да, он пробовал ухаживать, но не скрывал, что ему нужна достаточно богатая госпожа, которая могла бы выкупить его. Да и к тому же он был вовсе не в моём вкусе.

— А кто же в твоём вкусе? — поинтересовался Аврелий, надеясь, что девушка опишет ему сорокалетнего, темноволосого, интересного мужчину, достаточно щедрого, чтобы вырвать её из нищеты, пожалуй, даже купив ей домик на Авентинском холме…

— Это должен быть римский гражданин, молодой, с серьёзным намерением жениться на мне, — заявила Домиция, и сенатор при всём желании не смог узнать себя.

— Я уверен, рано или поздно ты его встретишь! — от души пожелал он ей.

— Ты говоришь как моя бабушка, — с сожалением произнесла Домиция. — Но кому я нужна, бедная, как мышь, без всякого приданого, кто обратит на меня внимание.

— Ты ведь умеешь шить, верно? Иди, купи красивую тирскую ткань и сшей себе нарядное платье: вот увидишь, претенденты повалят толпами, — сказал Аврелий, протягивая ей двадцать сестерциев. — Только мой совет — не говори бабушке, что это я дал тебе деньги. В лучшем случае она погонится за мной с метлой!

Сенатор распрощался и, помня указания Кастора, направился в пекарню Бозия, неподалёку от Субуры. Разговор с Домицией убедил его, что нужно разузнать кое-что о дочери Норбания, из-за которой наказали Глаука.

В самом деле, в тщетных поисках матроны, которая могла бы выкупить его, переписчик мог обратиться именно к старой подруге, за которой имелся должок.

У перекрёстка сенатор остановился возле лавки, над входом в которую был изображён бог торговли Меркурий, потом прошёл к кливиус Орбиус, оттуда к соседнему переулку и без труда отыскал нужное место, ориентируясь на аромат свежеиспечённого хлеба.

С заднего двора доносился монотонный шум каменных жерновов, которые мололи зёрна пшеницы, проса и полбы. За деревянным прилавком, выходившим прямо на улицу, едва виднелся, словно погребённый между туго набитыми мешками, крохотный человечек в огромной шерстяной шапке, надвинутой на глаза, которая придавала ему забавный, хотя и несколько хитроватый вид.

— Что будет угодно высокородному патрицию? — спросил он, удивившись, что явившийся к нему такой важный господин лично собирается сделать покупку.

— Хлеба, — неопределённо ответил сенатор.

— Да, но какого? — спросил пекарь. Этому франту ведь не предложишь серый хлеб, какой едят бедняки, или лепёшку из самой дешёвой муки, которая годится только рабам. — У меня двенадцать сортов хлеба. С тмином, кориандром, майораном, фенхелем, изюмом… Какой тебе больше нравится — в форме гриба или плетёнки?

— С изюмом вполне подойдёт, — ответил Аврелий, посмотрев на ораву голодных мальчишек, игравших на тротуаре.

— Ну и погодка, верно? Давно не припомню в Риме такого собачьего холода, — заметил разговорчивый пекарь. — Все сравнивают холмы с землёй и повсюду строят дома, вот природа и берёт своё. Это хорошо заметно по моему ремеслу: было время, когда все ели только простую полбу, и никто не болел, никому не нужны были врачи. Мой отец всегда говорил мне: «Бозий, продавай чревоугодникам всё что угодно, но сам ешь только самую простую еду!»

— Ах, так значит, ты и есть тот самый знаменитый Бозий! — притворился удивленным патриций. — Мне говорил о тебе некий Глаук.

— Хорошо помню этого мошенника! — рассмеялся булочник, хлопнув себя по бокам. — Выпекал хлеб из отрубей, а мою лучшую муку продавал купцу напротив. Его чёрные плюшки со слабительным эффектом едва не отпугнули всех моих клиентов, но я всё прощал ему, уж очень хорошо рассказывал он всякие забавные истории, а ночью, пока выпекается хлеб, и говорить разучишься, если не с кем обменяться парой слов.

— А отчего же в таком случае ты уступил его Норбанию? — спросил Аврелий.

— Нужны были деньги, хотел купить эту новую тестомешалку, что сберегает кучу времени и труда. Какой же я был глупец! С этой штукой ведь не побеседуешь! С другой стороны, Норбаний сделал мне отличное предложение. Ему нужно было учить детей, и он даже не подозревал, какие беды навлекает на себя, покупая для них такого наставника. Сколько хлопот оказалось у этого бедняги с дочерью, с Норбанией! Она была красива, ничего не скажешь, и далеко не глупа, но совсем не такая дочь нужна человеку старого склада. Слишком своевольная была, не знаю, понятно ли говорю, слишком кокетливая, потаскуха, короче. Глаук, естественно, жил с ней в любви и полном согласии, потом стал её сутенёром и помог бежать с одним восточным купцом. Отец крепко это запомнил и, желая отомстить, отправил учителя в кочегарку!

— И что сейчас у него с семьёй?

— Жена и дети живут в Лукании, а дочь так и пропала с любовником. Не удивлюсь, если стала содержанкой. Сразу видно было, что она словно создана для такой жизни!

Аврелий решил, что прольёт свет на эту историю с помощью своей хорошей подруги Цинции, самой дорогой гетеры в Риме. Если в городе появлялась какая-нибудь новая содержанка, никто не мог знать этого раньше знаменитой куртизанки, на чьи роскошные пиры собиралась вся римская знать.

Патриций уже собрался уходить, как вдруг задал пекарю ещё один вопрос:

— Пока Глаук работал тут, не случалось ли в округе что-нибудь необычное или странное?

— Да нет, вроде ничего такого не помню, — ответил Бозий.

— Может, какое-нибудь убийство? — уточнил дотошный сенатор.

— Ах да! Убийство было. Как раз вот тут неподалёку, — вспомнил Бозий.

— Третье убийство! — заволновался Аврелий. — Быстрее расскажи всё, что знаешь!

— Оно произошло четыре года назад, когда этот обманщик Глаук ещё работал у меня, — начал пекарь, надеясь, что новая тема надолго задержит собеседника.

— А Глаук знал жертву?

— Конечно, и очень даже хорошо. У Понция была прачечная, которой пользовался Глаук. Более того, если не ошибаюсь, он был у него как раз за несколько минут до того, как…

— Как что? — поторопил патриций, затаив дыхание.

— …как эта горячая голова, Аминторий, задушил парня ремнём, когда узнал, что тот развлекался с его женой, — спокойно проговорил пекарь.

Кастор приготовил простыню и подождал, пока хозяин выйдет из холодной ванны, куда погружался после горячей, чтобы взбодриться.

— Когда Бозий начал рассказывать про убийство, я готов был поспорить, что жертву зарезали. Думал, такой же случай, как два других, — сказал Аврелий, отдаваясь заботам секретаря.

— Но речь шла о банальном преступлении на почве ревности, — закончил его мысль вольноотпущенник, окутывая патриция после ванны белоснежной льняной простынёй.

— Так или иначе, нужно разыскать дочь Норбания, тебе это нетрудно сделать, если она имела успех как куртизанка, но сначала расспроси башмачника из-за Тибра относительно того следа.

— Уже сделано, хозяин. К сожалению, должен разочаровать тебя. Курций Аппио использует в качестве своего знака букву «А».

— А Сеттимий утверждает, что в Риме нет другого башмачника, чьё имя начиналось бы на эту букву. Отсюда вывод: либо наш убийца купил обувь где-то за городом, либо эта проклятая завитушка имеет другое значение, — рассудил сенатор.

— Ты готов, хозяин? — на пороге появилась прекраснейшая Нефер с кувшинчиком ароматного оливкового масла.

Аврелий устроился на ложе ничком, отдавая себя в чудодейственные руки служанки.

— Я пробовала разговорить Туцию, как ты просил. Она только дала понять, что была очень близка с покойным Сатурнием, — сообщила египтянка, нежно поглаживая Аврелию спину.

— Ничего удивительного. Само собой разумеется, что рабыни находятся в полном распоряжении хозяина, — заметил Кастор.

— Но и рабы-мужчины тоже, если уж на то пошло, — ответила служанка неоспоримым доводом.

— Наверное, Туция не лжёт, — рассудил Аврелий. — Сатурний был ещё крепким мужчиной, а она умеет довольно ловко раскидывать свои сети: достаточно посмотреть, как вкрадчиво Туция обхаживает Париса. А Делия, напротив, кажется куда менее доступной…

— Она ужасно замкнута, патрон! Ничем не делится с товарками и ведёт себя так, словно знать не желает других слуг. Управляющему пришлось отправить её на склад, там она занимается стиркой, потому что никто не хочет с нею работать, — рассказала служанка, закончив растирать его маслом.

Патриций перевернулся на спину. Бархатные руки Нефер сняли напряжение, и он чувствовал себя теперь спокойным и отдохнувшим.

— Кастор, приготовь всё для посещения загородной виллы Сатурния и проследи за слугой Верания.

— Опять думаешь ввязаться в дела этой семьи, хозяин? Ведь посещение книжной лавки тебе ничего не дало, — пожал плечами вольноотпущенник, нисколько не убеждённый, что нужно отправляться ещё куда-то.

Тут в комнату вошли Филлида и Иберина, внеся набедренную «повязку приличия», чистую тунику и верхнюю домашнюю одежду в пол. Аврелий поднял руки, и рабыни быстрыми, ловкими движениям одели его.

Как только он вышел из ванной, его остановил Парис.

— К тебе гость, хозяин.

— О Зевс всемогущий, кто вздумал беспокоить меня в этот час? — удивился Аврелий.

— Это поэт, которого ты пригласил к себе в качестве чтеца. Его зовут Федр[41].