На другой день небольшой караван тронулся в путь по направлению к загородному дому, где умер издатель.

Аврелий, погребённый под покрывалами в паланкине, отодвинул матовое стекло ровно настолько, чтобы выглянуть наружу. Кортеж поднимался по склону Эсквилинского холма.

Виллы богатых римлян, а среди них особенно выделялось роскошное поместье, принадлежавшее Меценату[42], вытеснили отсюда многоквартирные дома малоимущих горожан и жалкое кладбище, где ещё недавно хоронил своих близких самый бедный плебс.

Вскоре впереди показался старинный, почти полутысячелетней давности храм Спее — богини надежды, — который римляне иногда называли храмом Старой надежды в отличие от другого, построенного всего два века тому назад. Слуги забормотали молитву — Спее всегда была самой почитаемой богиней у обездоленных и угнетённых рабов.

Хотя, по правде говоря, члены сенаторской семьи, в которую входили рабы и вольноотпущенники, отнюдь не казались в этот момент безжалостно угнетёнными. Престарелого Пакония, удобно сидящего в паланкине, несли рабы, а остальные бодро и весело шагали, радуясь этой неожиданной прогулке, нарушавшей скучное зимнее однообразие.

Скапола посвистывал, подпрыгивая на хромой ноге, а Теренций ступал по лужам торжественно, с видом человека, который шествует по порфиру[43]. Рядом с утончённым триклинарием его молодой ученик Модест подтрунивал над Туцией, которой не удавалось произвести впечатление на Париса, и предлагал себя на место неподатливого управляющего. Служанка отвечала ему шутливыми подзатыльниками, притворяясь негодующей, но ясно было, что его внимание льстит ей.

«Бывают женщины, — размышлял Аврелий, — для которых крайне важно, чтобы ими восхищались, причём не имеет никакого значения кто — молодой или старый, красавец или урод. Туция просто не пережила бы, если бы хоть один мужчина в возрасте от пятнадцати до восьмидесяти лет посмел не заметить её».

А строптивая Делия, напротив, шла одна, в стороне, не участвуя в веселье товарищей, с неизменно мрачным видом, словно обозлённая на весь мир.

Наконец, основательно перепачкав ноги и одежду, небольшая процессия остановилась возле летней резиденции семьи Сатурниев в нескольких милях от Рима на викус Пренесте.

Это оказалась не столько даже вилла, сколько обычный сельский дом, затерявшийся среди жалких полей, которые не могли прокормить даже селян, которым поручалось возделывать их.

Колон[44], которого предупредил Марцелл Вераний, поспешил открыть дверь, и Аврелий прошёл по коридорам пустого дома.

— Почему вы не были на викус Аргилетум, когда умер Сатурний? — неожиданно спросил патриций.

— Хозяин попросил перевезти его сюда, — ответил за всех Теренций. — Молодой Друзий был обеспокоен состоянием отца и хотел, чтобы мы последовали за ним, даже оставив все работы.

— Он умирал и понимал это, — грустно добавил Скапола. — Я знал хозяина с очень давних пор. Я был с ним в Нумидии, когда один старый провидец, гадавший там по костям детей, принесённых в жертву богине Танит[45], предсказал будущее, которое его ожидало.

Патриций и слуги слушали затаив дыхание. Никто из них, очевидно, не знал эту историю.

Провидец сказал, что он умрёт после того, как увидит на ветке сидящих рядом трёх птиц — снегиря, дрозда и сову. Сатурний посмеялся в ответ: сова — ночная птица, она просыпается, когда первые две уже давно спят. А теперь вспомните тот день, когда хозяин почувствовал себя плохо, диктуя какой-то текст.

Паконий энергично закивал:

— Да, ему уже нездоровилось, и он лечил себя сам, как обычно.

Скапола, разволновавшись, умолк.

— И что же дальше? — потребовала Делия, сильно побледнев.

— Он послал за мной и сказал, что для него уже всё кончено: он только что видел трёх птиц на финиковой пальме во дворе. Я попытался разубедить его, но напрасно. Он продиктовал завещание и приказал вернуться в дом, где родился. И с того момента ему становилось всё хуже и хуже. Вот постель, где он скончался, — проговорил Скапола, указывая на ложе, которое занимало почти всю небольшую комнатку без окон.

— А кто готовил ему еду? — спросил Аврелий. Чуждый всяким предрассудкам, он нисколько не поверил в дурное предсказание о птицах.

— Днём жена колона, вечером я сам, — ответил Теренций. — Я подавал еду в постель, чтобы не затруднять его. Он мало ел в последнее время, иногда съедал только лепёшку с моретумом[46] и запивал чашей козьего молока. Его желудок уже не мог переваривать пишу.

Аврелий кивнул. Он хорошо знал острый вкус сыра с чесноком, такой яркий, что заглушал все остальные. И если кто-то захотел бы добавить в еду Сатурния что-то постороннее, то ничего более подходящего и не придумать…

— Кто-нибудь навещал его в последние дни?

— Да, Марцелл Вераний, которому Сатурний собирался поручить заботу о сыне, — ответила Туция и с недовольством добавила: — Конечно же, он являлся с сестрой.

Сенатора удивил подавленный тон служанки: в доме прежнего хозяина радость, с какой она отнеслась к походу сюда, внезапно угасла, словно её что-то глубоко взволновало.

Аврелий наблюдал, как она бродила по пустым комнатам, озираясь с плохо скрытой тоской. Может быть, именно здесь, в этих стенах началась её любовная история со старым Сатурнием, и во мраке этих комнат она и закончилась. А ведь наверняка из этой близости женщина надеялась извлечь пользу. Власть над другими слугами, свободу, может быть, даже статус официальной сожительницы хозяина. Когда же Сатурний скончался, она оказалась на рынке рабов с ярлыком на шее и вместе со всеми другими.

Патриций видел, как она молча вошла в комнату издателя, и прошёл следом за ней. Туция присела на кровать и ласково провела рукой по одеялу.

— Ты, наверное, не раз спала на этой постели? — спросил он.

— Хозяин, ты же не думаешь, что… — улыбнулась она, надев на мгновение свою елейную маску.

— Я ничего не думаю. Ты сама распустила некоторые слухи, — прервал её Аврелий, которому очень не нравилось лицемерие служанки, — и, похоже, искренне печалишься по своему покойному господину…

— Это счастье — жить с человеком, который тебя любит, — ответила Туция, глядя на патриция со скрытым упрёком. — Ко, может, он не так уж и любил меня, если даже забыл упомянуть в своём завещании! — решительно и твёрдо заявила она.

Скромно удалившись, Аврелий оставил её с воспоминаниями и несбывшимися надеждами.

Слуги собрались вокруг колона, накрывавшего на стол.

— Кто готовил сыр? — пожелал узнать сенатор, беря ароматную рекокту[47].

— Моя жена, — поспешил ответить колон.

— А где она сейчас?

— На заднем дворе. Обойди портик и сразу увидишь кухню. Но эта еда не для тебя, патрон. Мы приготовим кое-что получше, — заверил селянин, готовый пожертвовать этому важному человеку одну из своих кур, которых придерживал для праздника сатурналий[48].

— Сыр вполне сойдёт, — успокоил его патриций и вышел во двор, где несколько жалких кур копались в земле в напрасных поисках, чего бы поклевать. Присев на корточки возле загона для скотины, Делия кормила пучком травы козочку.

Аврелий остановился и, глядя на неё, удивился, впервые увидев на её лице улыбку. Услышав его шаги, девушка слегка повернула голову и тут же снова обратилась к козе, притворившись, будто не заметила присутствия хозяина.

Обойдя портик и заглянув на кухню, сенатор выяснил всё, что его интересовало: сыр хранился в открытой кладовке, куда мог заглянуть кто угодно. Вполне возможно, что издатель был отравлен и Глаук что-то об этом знал.

Выходит, кровавое убийство на невольничьем рынке приобретает совершенно иной характер. Что же касается смерти Лупия, истопника, то здесь возможно простое совпадение: в городских низах происходило великое множество убийств.

Задумавшись обо всём этом, Аврелий снова прошёл по двору, возвращаясь в дом, и невольно заметил, что Делии у загона для коз нет. Вместе с другими слугами она уже сидела за большим деревянным столом.

Сенатор тоже сел за него и взял с тарелки кусок сыра. Колон, вошедший в этот момент с дымящимся горшком капустной баланды, в растерянности остановился, а Теренций вскочил, желая налить суп хозяину.

Слуги в смущении опустили глаза, не зная, как себя вести. Они впервые видели, чтобы хозяин разделял трапезу со своими рабами.

— Я уже сам обслужил себя, — сказал Аврелий, игнорируя необычность ситуации, взял хлеб и с аппетитом принялся есть. Слуги замерли, боясь шелохнуться.

— А вы что, не голодны? — удивился патриций.

Делия, потянувшись к общей тарелке, взяла лепёшку с моретумом.

— Вкусно, — спокойно сказала она.

Колон поднял поварёшку с супом и дрожащей рукой налил его в миску Аврелия. Только тогда постепенно принялись за еду и рабы.

На обратном пути их застал дождь. Аврелий наблюдал из паланкина, как Туция прыгает через лужи, словно большая белка, перескакивающая от одного ореха к другому после долгого зимнего поста. Теренций и Модест сначала забавлялись над тем, как она боится намокнуть, но потом подняли полы своих плащей, и она укрылась между ними.

А Скапола в своих крепких сапогах садовника и не думал жаловаться на дождь, шёл быстро, насколько позволяла хромота, и часто останавливался, чтобы срезать какой-нибудь черенок с голого дерева.

Нубийцы, слегка опьяневшие, потому что вместо обычного, разбавленного водой мульсума[49] выпили простого вина, во всё горло распевали свои странные африканские песни, невзирая на непогоду.

Отдельно ото всех, не участвуя в общем веселье, шла Делия. В лёгких, совершенно не подходящих для дождливой погоды сандалиях, она на каждом шагу утопала грязи. Дождь хлестал ей в лицо, простенький капюшон плохо защищал голову, пряди волос прилипли ко лбу.

Аврелий открыл окно паланкина.

— Хочешь сесть? — заботливо спросил он. Делия была худенькой, и вряд ли её вес замедлил бы движение крепких носильщиков.

— Спасибо, я не устала, — сдержанно ответила она.

— Садись, — сухо повторил патриций, задетый тем, что грубая служанка посмела отказаться от его приглашения.

— Я предпочитаю идти пешком, — поспешно добавила она.

— Садись, я приказываю! — потребовал Аврелий в сильнейшем раздражении и велел нубийцам остановиться.

Девушка нехотя села рядом с хозяином, отодвинувшись от него как можно дальше. Из кучи мокрой одежды, в которую она куталась, выглядывали только хмурое лицо и обнажённая, замёрзшая рука. Аврелий коснулся горячими пальцами локтевой ложбинки и почувствовал, как она вздрогнула.

— Чего ты боишься? — спросил он.

— Timeo Danaos et dona ferentes[50], — с вызовом ответила она.

— С каких это пор служанки цитируют Вергилия? — с сарказмом спросил патриций.

— С тех пор, как сенаторы едят лепёшки с моретумом, — тотчас парировала она.

Аврелий с интересом посмотрел на нее. Если эта девушка хотела привлечь его внимание, то это ей удалось. Делия, однако, вовсе не желала продолжать беседу. Она отвернулась от Аврелия и стала с деланым интересом рассматривать совершенно неразличимый за моросью и туманом пейзаж.