— Какая странная пара! — покачал головой Кастор. — Девушка на четыре года старше юноши, а ведь в этом возрасте даже несколько месяцев разницы имеют большое значение. Вдобавок, если судить по её свободной манере держаться, то готов поклясться, что у бедного Друзия очень скоро вырастут ветвистые рога ещё прежде, чем он переступит порог супружеской спальни… Я всё пытаюсь понять, почему он оказался в таком положении.

— Не так уж это и странно, как тебе кажется, Кастор, — возразил Публий Аврелий. — В Риме многие мужчины в годах выбирают девочку и ждут, когда она достигнет совершеннолетия, чтобы жениться на ней. А пока заключают договор об обручении — это общественное обязательство имеет перед законом такую же силу, что и брачный договор. Таким образом хитрец приобретает все права семейного человека, не имея при этом никаких неудобств, связанных с совместным проживанием. Кроме того, он может за это время «сформировать» будущую жену по своему желанию. А тут мы видим противоположный случай, но не стоит удивляться: я сам всего лишь двадцать лет назад женился на женщине, которая была старше меня. Брак преследовал определённые интересы, так что возраст супруга не имел значения.

— Интересно, их обручение состоялось ещё до смерти Сатурния или же его организовал этот толстяк? И как ему, кстати, досталось опекунство над мальчиком?

— Он был дальним родственником издателя и постоянным покупателем, поэтому Сатурний и назначил его в завещании управляющим собственностью Друзия до признания того совершеннолетним, — объяснил патриций.

— И этот момент, конечно же, будет как можно дольше оттягиваться, — догадался вольноотпущенник. — Марцелл явно человек не бедный, но при этом жуткий скупердяй: салфетка, в которую он спрятал половину котлеты, была размером едва ли не с простыню.

— Я тоже заметил, что он слишком усердно пользуется старым обычаем, который позволяет уносить домой остатки еды в своей салфетке! — засмеялся Аврелий.

Торопливый стук в дверь прервал разговор, возвестив о появлении Париса. Управляющий ступал, как обычно, весьма торжественно, а следом за ним слуги волокли упирающуюся Делию.

— Ты должен наказать её, хозяин! Девчонка пыталась сбежать, нам удалось поймать её недалеко от бойни Ливии.

Аврелий молча смотрел на разыгрывавшуюся перед ним сцену: четверо крепких чернокожих рабов с трудом удерживали худенькую девушку, которая яростно металась в их руках, словно менада[36]во время вакханалии.

Патриций вспомнил, как однажды в Египте был свидетелем охоты на газелей. Длинные ноги Делии были столь же грациозными, как ноги пойманного тогда животного, и глаза точно такие же — полные страха и обиды.

— Она не убегала, — какое-то чутьё подсказало сенатору этот ответ. — Я сам послал её туда с поручением.

— Как угодно, хозяин здесь ты, — проворчал управляющий, давая понять, что не верит подобному объяснению.

«Ещё не было случая, чтобы сенатор проникся симпатией к какому-нибудь порядочному человеку, — ворчал про себя Парис, — почему-то его так и тянет ко всяким бездельникам и наглецам, не имеющим никакого понятия о субординации, вроде Кастора или этой дерзкой рабыни…»

— Оставьте нас, — приказал Аврелий. Когда все ушли, он ожидал услышать от незадачливой беглянки слова благодарности, но та молчала.

«Что за упрямица! — подумал он. — Я только что спас её от плетей, а она не считает своим долгом даже заговорить со мной!»

Впрочем, сейчас он постарается сбить с неё спесь, применив верный и уже не раз испытанный приём. Он не спеша опустился в удобное кресло напротив девушки и принялся молча разглядывать её с головы до ног.

Обычно в такой ситуации любой человек начинал нервничать и, пытаясь преодолеть неловкость, заговаривал первым.

Публий Аврелий сидел и ждал. При этом нельзя сказать, что этот процесс не доставлял ему удовольствия — ведь девушка, хоть всклокоченная и растрёпанная, выглядела отнюдь не дурнушкой. Напротив — у неё была стройная фигура, смуглая кожа и большие тёмные глаза.

Делия держалась под его взглядом невозмутимо, гордо вскинув голову и выпрямив спину. Руки её покрывали многочисленные ссадины, а обнажённые ноги посинели от холода. Она наверняка замерзла и страдала от боли, но никоим образом не выдавала этого.

Патриций долго и напрасно ждал, что она уступит.

«Боги Тартара, как же она упряма!» — поразился он и решил наконец заговорить первым.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Двадцать восемь, — ответила она.

Аврелий нахмурился, удивившись: ему показалось, она моложе. Но возможно, это короткие, взъерошенные волосы придавали ей сходство с подростком.

— А тебе? — дерзко спросила она, словно обращалась к ровне.

— Ты родилась свободной? — спросил сенатор, притворившись, будто не заметил этой неслыханной наглости.

Он не сомневался в ответе. Как ещё можно объяснить этот вольный дух? Янтарный цвет кожи девушки давал понять, что страна, откуда она родом, — край жарких пустынь, тенистых шатров и гордых наездников. Для неё, выросшей там, вероятно, очень тяжело ощущать себя в рабстве.

— Ошибаешься, — коротко возразила Делия. — Я — дочь иеродулы из Коринфа. Ещё живы такие.

Патриций кивнул. Он знал, что священная проституция[37] существовала за оградой храма Афродиты, этим занимались девочки, посвятившие себя богине и ожидавшие несколько лет, пока их выберут прохожие, чтобы потом отдать в храм полученные за свою услугу деньги.

Несколько веков назад иеродул уважали, и никто не позволил бы себе сравнить их с обычными проститутками. Но со временем религиозный дух ослаб, и эта священная традиция превратилась в обычную коммерческую сделку, так что храм стали считать просто борделем, в котором не было к тому же фиксированного тарифа, потому что священники довольствовались добровольными пожертвованиями верующих.

— Мой отец был моряком, ходившим в Мавретанию[38]. На Коринфский перешеек отовсюду приезжали самые разные люди, — добавила Делия.

Аврелий подумал о том, что, хотя Коринф и переживает упадок, он всё ещё остаётся крупным торговым центром. Суда прибывают в него по Ионическому морю, потом их волокут по суше и спускают, наконец, в Эгейское море. Это непросто, но позволяет сократить время пути на несколько дней, которые потребовались бы, чтобы обогнуть Пелопоннесский полуостров. Римские инженеры, между прочим, уже подготовили проект, как прорезать перешеек каналом, подобным тому, какой прорыли Птолемеи между Средиземным и Красным морями…

Задумавшись, Аврелий не сразу заметил, что девушка сильно продрогла. «Выходит, сделана не из мрамора!» — коварно заключил он и решил в качестве наказания продолжать допрос, пока та не попросит чего-нибудь, чтобы согреться.

— У кого ты служила прежде? — спросил он. Перечень владельцев наверняка окажется длинным, потому что Делия явно не из послушных и уступчивых служанок, и патриции, желавшие спокойствия в своём доме, вряд ли были рады ей.

— Дидий Барбатий был моим первым хозяином. Он забрал меня из храма, как только я родилась, и вырастил в небольшом городке, где открыл свою философскую школу. Через несколько лет мы переехали в Рим, с тех пор я всё время живу здесь. Когда Дидий покончил с собой, меня унаследовал его племянник, который затем продал Сатурнию. И наконец, меня купил ты.

Аврелий знал славу философа Барбатия, одного из непримиримых моралистов, всегда готового читать всем нравоучения.

— Это был стоик, верно? — задумчиво спросил он, вспомнив старика, который год назад перерезал себе вены в знак протеста против несправедливого, на его взгляд, обвинения, вынесенного безумному Калигуле.

— Я тоже, — гордо заявила девушка.

— Ты? — удивлённо рассмеялся сенатор.

— А что? Рабы тоже умеют размышлять, — с иронией ответила она.

— И стоики тоже мёрзнут, — ответил патриций и, решив сдаться, бросил ей одеяло.

Но и на этот раз девушка не удостоила его благодарностью.

— Так или иначе, философ ты или нет, но перестань нарываться на неприятности. В следующий раз я уже не смогу спасти тебя от порки: наш управляющий очень строг! — пригрозил Аврелий, для острастки преувеличивая суровость добродушного Париса.

— Бить слуг — его ремесло, — едко бросила она.

— Ох, не начинай эти обычные рассуждения стоиков о рабстве. У многих из этих виртуозных лицемеров больше рабов, чем у меня! — нахмурился Аврелий. — И потом, скажи-ка мне, разве ты сумеешь отличить раба от римского гражданина, когда встретишь его на улице? Оба одеваются одинаково, едят одно и то же, работают один не больше другого и посещают одни и те же термы!

— В таком случае поменяемся местами! — насмешливо предложила Делия, в который уже раз старательно избегая обязательного обращения «господин» или «хозяин».

Аврелий вздохнул и с досадой отпустил служанку. У него уже имелся секретарь, ворующий почём зря, управляющий, повсюду сующий нос, привратник, спящий целыми днями, цирюльник с дрожащими руками, садовник, мечтающий срезать любой намёк на растительность, так что не хватало только рабыни-философа из школы стоиков…