— Должен сообщить тебе плохую новость, хозяин, — сказал Кастор, вернувшись через два дня. — Произошёл несчастный случай. В горах скопилось много снега, мы продвигались с большим трудом. В самом опасном месте повозка перевернулась и упала под откос…

Аврелий едва заметно сжал губы и даже не моргнул.

— И Марцеллина мертва, — помолчав, заключил он.

— Да, патрон. Трагическая смерть брата окончательно лишила её рассудка. В дороге она набросилась на Тимона с куском ржавого железа. Мы едва успели остановить её.

— Кто был возницей?

— Полидор, патрон. А Тимон сидел рядом с ним на козлах.

— Лучшие друзья несчастного Модеста… А где находился ты, Кастор?

— Следовал за ними верхом.

— Проверил потом ступицы колёс?

— Нет, хозяин, а зачем?

Аврелий мрачно кивнул.

— Это больше никому не нужно, — сказал он и швырнул в угол признание Марцелла. Потом опёрся локтями о стол и закрыл лицо руками.

— Всё закончилось, патрон, — подошёл к нему Кастор, — и не так уж плохо, по правде говоря. Сегодня приехали Нерий и Кармиана, твои новые клиенты, хотят показать своего мальчика Афродизии.

— В Риме, однако, ещё сколько угодно разных лупиев исарпедониев.

— Но ты ведь не можешь изменить мир, хозяин, и даже если бы мог, то вряд ли взялся бы за такое дело, потому что это означало бы потерять всё, что любишь — свой дом, своих слуг, своих женщин, всё, чем гордишься.

— Это верно, — согласился Аврелий. — Я высмеиваю хвалёные добродетели моих сограждан, но всё равно остаюсь римлянином и во зле, и в добре.

— А римляне — хозяева мира, — добавил грек, улыбаясь.

— Теперь я, по крайней мере, знаю, что испытываешь, когда находишься по другую сторону…

— Нет, патрон, не знаешь! Ты ведь играл роль. Раб Публий прекрасно понимал, что в любую минуту может прекратить этот спектакль и вновь стать могущественным сенатором Стацием. Для всех остальных это совсем не так: никто из них не может изменить свою судьбу простым волевым решением, — уточнил Кастор. — Но скажу тебе в утешение, что ты самый порядочный римлянин из всех, кого я когда-либо знал… И вот, держи мой ауреус, который я проиграл.

— Но ведь это я проиграл! Я же провёл там всего несколько дней!

— Нет, хозяин. Ты выиграл. Неужели ты в самом деле думаешь, будто в противном случае я согласился бы расстаться с ауреусом? — широко улыбнулся секретарь. — Да, кстати… С тебя причитаются пятьдесят сестерциев на возмещение дорожных расходов. И ещё пятьдесят как награда за риск в горах, — закончил он, ловко пряча монеты.

— Патрон… — в эту минуту в комнату вошёл Парис. — Слуги просят у тебя разрешения отправиться в храм Фемиды, богини справедливости, чтобы исполнить обет, который мы дали.

— Я с вами. Нам всем очень нужно стать более справедливыми, — добавил Аврелий.

— Что касается денег, которые мы собрали и которые ты не хочешь принимать… Богиня может разгневаться, если оставить их себе.

— Парис, но ведь это все ваши сбережения! — возразил Аврелий.

— Ах, патрон, патрон! Когда же ты научишься, наконец, считать? При том жалованье, какое ты нам платишь, эта сумма ведь сущая мелочь, — благодушно заговорил управляющий. — Мы решили, что с ней делать. Рабы сенатора Стация живут в довольстве, в то время как столько людей страдает от голода и холода. Мы отправим эти деньги на благое дело: подарим их маленькому Публию из Субуры.

Ошеломлённый, Аврелий согласился. Но что за странная ситуация, когда рабы оказывают благодеяние свободным римским гражданам?

— Я узнал, что ты собираешься освободить Делию, хозяин, — добавил Парис. — Мудрое решение, потому что эта женщина не может жить у нас, она слишком не похожа на других.

— Освободить Делию? И не подумаю! — удивившись, ответил Аврелий.

— Мне передали документ об освобождении с твоей печатью… — возразил Парис, не зная, что и думать.

Сенатор схватил бумагу и прочитал. По мере того, как взгляд скользил по строчкам, его лицо мрачнело и наливалось гневом. Он вспомнил то утро, когда не мог найти свой перстень.

Вне себя от ярости Аврелий порвал папирус в клочья.

— Скажи секретарю, что если он ещё раз посмеет использовать мою печать, то отправится в серные копи! — сказал он и швырнул в управляющего обрывки бумаги.

— А ещё пришло приглашение на брачную церемонию от Фульвии Ариониллы, — решил поскорее сменить тему напуганный Парис.

— Непременно приду, — ответил патриций.

«Одно дело любовник, и совсем другое — муж, — решил он про себя, — кто знает, может быть, со временем, осуществив заветную мечту и пресытившись спокойным супружеством, прелестная матрона оглянется вокруг в поисках какого-нибудь развлечения».

— Приготовь отрез шёлка и отправь в подарок. И ещё, Парис… Как зовут того сирийского мальчика, к которому так ревнует Ганимед?

— Агатоний, патрон.

— Его тоже отправь в подарок. Пупиллий оценит его должным образом, — улыбнулся Аврелий, глядя на растерявшегося управляющего.