— Ты был прав, патрон, — сказал Кастор, вернувшись с задания. — Арсакий появился в переулке Корто в одиннадцатом часу и сразу же юркнул в соседнюю с лупанарием дверь. Воспользовавшись дракой, которая, на мою удачу, началась рядом, я проник за ним… И угадай, что я там обнаружил?

— Не тяни резину! — вскочил патриций.

— Кружок, тайное общество. Их было там восемь человек, — выложил секретарь.

«Подпольная секта, из тех, что каждый день появляются в Риме, как грибы, — размышлял сенатор — непристойные обряды, кровавые церемонии, ритуальные убийства… Или же это заговор против Клавдия, чтобы заменить его на марионетку, послушно выполняющую волю олигархов-республиканцев, которые, находясь в тени, готовят мятеж, чтобы вернуть себе утраченные привилегии?»

— Есть жертвы? — спросил Аврелий, нахмурившись. Если это заговор, то повстанцы могли захватить заложников. Если же это религиозные фанатики, то могло произойти что-то и похуже…

— Какие жертвы? Не понимаю, — вытаращил глаза вольноотпущенник.

— Боги, так что же они там делали? Можешь объяснить, наконец?

— Играли в латрункули, хозяин. Четыре пары сражались друг с другом!

Патриций обессиленно рухнул в кресло. Он было решил, что довёл-таки своё расследование до триумфального конца, обнаружив виновников этой серии убийств среди членов тайного братства, что вершили свои кровавые дела, движимые ненавистью к людям и всему миру в целом.

— Отчего так расстроился, патрон? Разве ты не искал какого-то игрока в латрункули? Вот и получай! Мы привели его тебе прямо домой! — добавил Кастор, давая знак нубийцам ввести Арсакия.

— Оставь нас одних, — приказал Аврелий, готовясь выслушать оправдания скелетообразного привратника. — Ну, чего ждёшь? — резко обратился он к греку, вида, что тот не уходит.

— Пришлось раскошелиться, патрон: нубийцы веда не могли столько времени пробыть в лупанарии и не воспользоваться его услугами…

Патриций, ворча, открыл кошелёк, отсчитал монеты, после чего обратился к стоящему перед ним с печальным видом слуге Марцелла.

— Значит, ты любитель играть в латрункули и для этого ходишь тайком в какое-то секретное место, — строго заговорил сенатор, намереваясь напугать его.

На старика это, похоже, не произвело впечатления. Очень высокого роста, он держался прямо, сжимая края чёрного плаща костлявыми крючковатыми пальцами, походившими на когти ястреба.

— Я не сделал ничего плохого, — ответил Арсакий таким мрачным голосом, что казалось, тот исходит из потустороннего мира.

Аврелий посмотрел на шашки, отобранные у него Кастором: грубо вырезанные из дерева, безо всяких украшающих их бороздок, старые и потёртые.

— Где ты был в тот день, когда твой хозяин и его сестра отправились на невольничий рынок?

— Я весь день стирал, а потом чинил плащ госпожи. Помню, как хозяин вернулся очень сердитый — злился, что переписчика убили раньше, чем успели оформить продажу.

«Типично для этого скряги Марцелла», — отметил про себя сенатор.

— А что ты делал накануне февральских календ? — спросил он, имея в виду тот несчастный день, когда Модест, весело насвистывая, вышел из дома и больше не вернулся.

— Это был конец нундин, поэтому я проводил молодого хозяина к учителю греческого языка, — спокойно ответил старик. — Нет, теперь припоминаю: урок был отменён, у меня оказался свободный день, и я отправился, как всегда, играть.

Значит, Друзий тоже был ничем не занят в этот день, заметил патриций.

— А когда умер Никомед?

Арсакий нахмурился.

— Ты говоришь о слуге вдовы, которого нашли с перерезанным горлом? Я был тогда в имении за городом, навещал больную мать хозяина. Вот уже девять лет, как она живёт одна, с тех пор, как Вераний увёз сестру с собой в город. Доходов у семьи очень мало, поэтому Марцелл решил продать всех рабов, и с тех пор, когда старой госпоже требовалась какая-то помощь, её оказывал я.

«Наверное, старик и в самом деле ни в чём не виноват, — подумал Аврелий, произнеся несколько вежливых оправданий за не слишком деликатное с ним обращение. — И всё же, если дело обстоит именно так, зачем эта таинственность и осторожность? Что за загадочный притон, где всего лишь играют в латрункули?»

— Когда мне приходилось терпеть жестокое обращение, господин, я находил свободу в этой игре, — старик словно прочитал его мысли. — Двадцать лет тому назад меня взяли в плен. И с тех пор пришлось пережить всякое. Германцев вы терпите, потому что они дикие и можно оправдывать их завоевание тем, что якобы хотите цивилизовать их. А на нашей земле существовали великие государства ещё задолго до того, как был основан ваш город. Вам никогда не удавалось покорить нас, мы — ваше наказание, ваша заноза. Мощь Рима заканчивается у наших границ. Поэтому всякий раз, когда кого-то из нас, парфян, захватывают в плен, он дорого расплачивается за это.

Публий Аврелий кивнул. Все римские императоры, начиная с Цезаря и Марка Антония, надеялись превзойти Александра, распространяя господство Рима на бескрайние земли древнего персидского царства.

Кровавая цена, заплаченная за эти упорные попытки, была очень высока, и многие военачальники стали свидетелями того, как на плоскогорьях Востока рушились их мечты о славе. А порой обрывались и их собственные жизни, как случилось, например, со знаменитым Крассом, чья отрубленная голова служила царю Ороду в качестве реквизита при постановке «Вакханок» Эврипида…

— На родине моя семья была очень состоятельной, — продолжал Арсакий. Наши караваны часто отправлялись в «землю шёлка», путь до которой занимал не меньше четырёх лет. А какие праздники мы устраивали, когда купцы возвращались! Я был богат и наделён властью, но война положила всему конец…

Патриций сочувственно кивнул. Он не любил войну, хотя, как и многие из его круга, имел опыт воинской службы. И он снова наденет шлем и доспехи, если Рим попросит об этом. Но всё же Аврелий гораздо больше желал мира с соседями — это позволило бы ему познакомиться с мудрецами сказочной страны, откуда были родом розы, шахматы и наука о звёздах…

— Маги! — воскликнул он, внезапно догадавшись. — Так называли халдейских астрономов, и загадочный Маг — это ты!

— Да, — признался Арсакий. — Я не хотел раскрывать себя, потому что Юлий Каний ни за что не согласился бы играть с чужеземцем, да еще и рабом. Я очень люблю эту игру. Когда меня заключили в тюрьму, я не захотел смириться и долгими часами придумывал сложнейшие планы побега, которые так и не удалось осуществить. Потом, со временем, я перенёс свои планы на шашечную доску, и моя свобода превратилась в свободу шашек, которым нужно добраться до цели и не умереть. С детства я очень ловко разгадывал всякие загадки и головоломки, и римские латрункули мне хорошо знакомы. Я принялся изучать разные тактики в этой игре, используя трюки, усвоенные на родине. Игра стала для меня наваждением, смыслом жизни: я мечтал, что когда-нибудь унижу за шашечной доской тот самый Рим, который победил меня на поле битвы. Это должно было случиться вчера, но…

— Ты же не станешь отказываться от этого вызова!

— Я бы наверняка проиграл. Эта облава, это насилие показали мне, что я всего лишь старый упрямый раб. Каний — великий философ и осыплет меня насмешками.

— Ты ошибаешься, — возразил Аврелий, который, зная спесь чемпиона, сразу же встал на сторону Арсакия.

— Представляю, как будет смеяться этот богатый бездельник, когда моя шашечная доска сломается во время игры! — добавил парфянин. — У меня была доска лучше, но потом я потерял одну шашку и решил использовать другую из этого набора, чтобы вызвать моего противника.

Аврелий насторожился. Неторопливо достал из небольшого шкафчика шашку, которую нашёл возле Глаука, и показал рабу.

— Посмотри внимательно. Не эту ли ты потерял?

— Да, точно такая. Старинная шашка с тремя красными полосками, как и те, что я посылал Ка-нию. Хотя не могу поклясться, что это именно моя. Их много похожих!

— Послушай, Арсакий, припомни, когда именно ты заметил пропажу?

— Не знаю точно, патрон. Наверное, месяца два назад или даже раньше. У меня была дурная привычка носить шашки в плаще, наверное, одна и выпала по дороге.

«Месяца два назад, — подумал Аврелий. — Следовательно, незадолго до того, как был убит переписчик». Эта новая ниточка, похоже, вела в дом брата и сестры Вераниев. С другой стороны, тот же Каний имел доступ к шашкам Арсакия, не говоря уже о его учениках. И, может быть, шашка была всего лишь очередной ложной уликой, которая может только запутать дело, вроде той завитушки на отпечатке подошвы.

— Можно мне идти? — спросил Арсакий.

— Подожди! — задержал его Аврелий. — Юлий будет сражаться в первом туре на своей драгоценной инкрустированной доске, не так ли? Так вот, во втором туре, когда настанет твой черед выбирать поле, предложим ему кое-что получше! — сказал он и вышел.

Вскоре он вернулся, неся из зала, где хранилась его коллекция произведений искусства, свёрток из серого шёлка. Когда он развернул его, на столе оказалась необыкновенной красоты шашечная доска, какую ещё никто в городе не видел.

— Она принадлежала Митридату[91], властелину Понтийского царства. Лукулл привёз её в Рим вместе с другими военными трофеями, а я купил на аукционе, когда наследники распродавали имущество умершего полководца.

— Золото и лазурит, священные камни Востока… — пробормотал Арсакий, ласково коснувшись доски.

— Играй на этой доске, она принесёт тебе удачу!

— Я боюсь испортить её, — заколебался раб, но его глубоко сидящие глаза загорелись от радости.

— Держать такую вещь под замком — всё равно что требовать целомудрия от красивой женщины, — улыбнулся патриций, решительно вручая ему поистине царский подарок.