На следующее утро Аврелий и Кастор обсуждали результаты наблюдения за Марцеллиной, которые сообщила Афродизия.

— Итак, если я правильно понял, сестра Верания каждый день ходит в термы и почти всегда одна, что довольно необычно для девушки из хорошей семьи… — заметил патриций.

— В доме Верания нет гипокауста, а ей ведь нужно где-то мыться зимой. Обычно она бывает в очень дешёвых женских банях.

— Что ещё узнала Афродизия?

Девушка часто общается с другими посетителями, особенно со служанками, с которыми чувствует себя свободнее. Так вот, если послушать этих её подруг, Марцеллина отнюдь не лишена сексуального опыта…

— Возможно, это просто бахвальство, чтобы выглядеть не хуже рабынь, у которых отношения нередко начинаются очень рано.

— Или же у неё когда-то были отношения с несколькими молодыми людьми, которых мы знаем: с Глауком, Никомедом и Модестом, например. Жаль, что все они мертвы и нельзя расспросить их. Так или иначе, есть другая интересная деталь: как ты и предполагал, законный жених не пользуется вниманием девушки, она считает его почти ребёнком и всегда энергично отвергает его намёки…

— Значит, наше предположение построено не на пустом месте. Друзий — юноша возбудимый, выросший в тени отца, который не трудился скрывать от него свои отношения с Туцией. Не случайно, едва представился случай, сын поспешил занять его место. И в результате… Эй, что происходит?

Из служебного атриума доносились возгласы, взрывы смеха, веселый гомон. Выйдя в перистиль, Аврелий оказался среди слуг, которые с восторгом несли на плечах Арсакия.

— Юлий Каний повержен! У Рима новый чемпион! — радостно объяснил Парис, присутствовавший при игре.

Соперники сражались, что называется, до последней капли крови. Во время первой партии, которая велась за столом философа, мастер выиграл, разгромив всю защиту Мага под насмешки учеников.

Во второй партии, когда доску выбрал парфянин, в комнате собралось очень много народу, и все зашептались, когда увидели, как старик достал из потрёпанной сумки сокровище царя Митридата.

Во время игры Юлий не раз оказывался в затруднительной ситуации, уступив инициативу, и едва свёл партию в ничью. Ещё более волнующей оказалась последняя игра. Почти сразу после неё начала Арсакий заблокировал шашки противника серией смелых атак и завершил игру неожиданным для всех победоносным ходом.

Канию ничего не оставалось, как склонить голову перед простым парфянином, рабом могущественного Рима.

— Сегодня Город, властелин мира, чествует своего пленника как победителя, пусть даже в настольной игре! — говорил тем временем Арсакий слугам. — А теперь позвольте, я поблагодарю вашего хозяина.

— Иди сюда, выпьем за победу! — пригласил его Аврелий в кабинет.

— Господин, это твой лазурит помог мне, — сказал Арсакий, с поклоном протягивая ему доску.

Патриций посмотрел на изысканно украшенные шашки Митридата, шедевр инкрустации, — тончайшие золотые нити пронизывали тёмную поверхность лазурита, заставляя камень поблёскивать, словно крохотные коварные глаза.

— Мне как-то не хочется снова отправлять под замок это произведение искусства. Такие вещи должны принадлежать только великим игрокам. Держи, — сказал Аврелий, — она твоя!

— Господин, чтобы заплатить тебе за эту красоту, мне не хватило бы и двадцати лет работы…. — отказался старик.

— Но ведь ровно столько времени у тебя ушло, чтобы подготовиться к этой партии, — ответил Аврелий. — Продав эту доску, сможешь купить себе свободу и спокойно жить на старости лет.

— Я никогда не смогу этого сделать! — ответил Арсакий. — Позволь отблагодарить тебя единственной ценностью, какая у меня есть. Покажу тебе ход, с помощью которого я победил Кания. Это знаменитый «удар змеи», мудрецы моей земли передают его из поколения в поколение. Но ты должен пообещать мне, что используешь его только единожды в игре с противником, которого сочтёшь достойным себя.

— Клянусь тебе великим Рампсинитом[92], которому разрешено было покинуть Аид после того, как он выиграл партию в кости! — смеясь, ответил Аврелий, и они полонились друг другу над драгоценной доской.

Несколькими часами позже, следуя указаниям Афродизии, патриций побывал в трёх разных банях, и в одной из них, в скромном здании на викус Киприус, которую посещали главным образом лавочницы, служанки и швеи, нашёл, наконец, Марцеллину.

Небольшое заведение предлагало бассейн и для мужчин, так что сюда приходили целыми семьями. Здесь царила дружелюбная атмосфера, потому что тут бывали только местные жители, все более или менее знавшие друг друга.

Прибытие патриция в паланкине, со свитой из служанок и банщиков, стало сенсацией. По тому, как перешёптывались постоянные посетители бани, можно было предположить, что это необычное событие ещё долгие недели будет оставаться главным предметом обсуждения и сплетен.

Слуги в красивейших греческих хитонах — не кто иные, как Тимон и Полидор, — превратились в банщиков благодаря своей привлекательной внешности.

Аврелий специально взял их с собой, решив оставить наедине с Марцеллиной в надежде, что в подобной обстановке, когда обходятся без этикета, девушка проявит наконец свой истинный характер.

А наблюдать за ней будет Нефер — благодаря своему опыту и проницательности, она легко улавливает едва заметные, но исключительно важные сигналы, исходящие от женщины, и подмечает тысячи деталей, недоступных поверхностному мужскому взгляду.

Как и ожидалось, сестра Верания охотно приняла предложение воспользоваться массажисткой и банщиками, пока сенатор занимался другим неотложным делом.

Он быстрым шагом направился по улице, ведущей на форум, к базилике Эмилии. Здесь, на виа Сакра, он ещё раньше приметил в витрине одной из многочисленных ювелирных лавок пару серёжек. Желая загладить свою вину перед Арионил-лой, патриций как раз собрался приобрести их, когда услышал за спиной нестройный хор жалобных голосов и стук по булыжной мостовой множества ручных тележек.

Он едва успел отскочить в сторону, чтобы уберечься от людского потока, хлынувшего по улице.

Тибр, как все и опасались, вышел из берегов, затопив даже вторые этажи домов, стоящих на берегу, и масса людей, оставшихся без жилья, высыпала на улицы и площади, таща нехитрый скарб, спасённый от потопа.

Многие уже потеряли от этой беды всё, что имели. Другие, которым пришлось срочно покинуть первые этажи инсул, по возращении найдут их разрушенными водой и ограбленными мародёрами.

— Сенатор Стаций! — ухватил его один из этих несчастных. — Вот уже десять лет, как я твой клиент. У меня жена и трое детей, ты ведь не можешь бросить меня в таком положении! Наверняка в твоём доме найдётся какая-нибудь пустая комнатка, где мы могли бы провести несколько дней, пока не спадёт вода.

Патриций, хотя был и не в восторге от мысли, что по его дому станут разгуливать чужие люди, не смог отказать в просьбе.

Хорошо, что годом ранее он благоразумно надстроил дом, где жили слуги, так что у него имелось несколько запасных комнат.

«Будет теперь на пять слуг больше, — подумал он, — велика ли разница».

Так, проявив великодушие и готовность помочь, он вошёл в свой красивый патрицианский дом в сопровождении семьи бедняков, пострадавших от наводнения. Однако тут же остановился в недоумении.

Атриум заполняли мешки, узлы, одеяла, скатерти и разного рода утварь. Вокруг имплювия[93] не осталось ни пяди свободного мозаичного пола. Всё было завалено вещами, между которыми бродила толпа растрёпанных женщин и плачущих детей.

Сенатор стоял за колонной, молча наблюдая эту ошеломляющую картину, пока не увидел Париса, который пытался пробраться к нему сквозь толчею.

— Ради всех богов! Что делают здесь все эти люди?

— Это всё твои клиенты, которые жили на берегу Тибра, хозяин. Они остались без дома и пришли к тебе за помощью, — объяснил растерянный управляющий.

— Боги Олимпа! Мы ведь не можем принять их всех! — в смятении застонал сенатор, заметив краем глаза, как опрокинулся его любимый столик из оникса, который задел какой-то верзила, а драгоценная коринфская дароносица с алтаря ларов опасно зашаталась под перекрёстным огнём детей, сделавших её мишенью для стрельбы орехами.

Учтиво покашляв, в разговор вмешался Кастор. — Позволишь дать совет, патрон? Твоя резиденция на холме Яникул достаточно просторна, чтобы приютить всех этих бездомных. Проблема легко решилась бы, если бы ты отказался на время от встреч с дамами, опасающимися за свою репутацию.

— Пусть отправляются на Яникул, — смирившись, вздохнул Аврелий. Ремонтом виллы он всерьёз займётся потом, когда вся эта толпа покинет её.

Управляющий взял на себя эту сложную операцию. Очень скоро под его авторитетным руководством шумная толпа была сосчитана, разделена на группы и отправлена по назначению.

Двумя часами позже в опустевшем атриуме осталось лишь человек десять. Зато вместе с толпой исчезли все шерстяные подушки, а с алтаря пропало несколько керамических блюд, на которые возлагались приношения богам.

Парис пытался избавиться от тех, кто ещё задерживался, подавая им вещи и решительно выпроваживая из дома.

— Осторожно! — крикнул маленький мальчик, когда управляющий нечаянно уронил какую-то старую коробку. Слишком поздно: многочисленные шашки рассыпалась по полу, к великому отчаянию их законного владельца.

— Мои латрункули, как теперь собрать их? — огорчился ребёнок.

— Купи себе другие, — вмешался Аврелий, протягивая ему монету.

— Новые будут не такие! — живо возразил мальчик. — Видишь, на моих три красных полоски, а у тех, что продаются, только одна, широкая!

— Где ты их взял? — вдруг пожелал узнать сенатор, опустившись на колени и подобрав несколько шашек, совершенно таких же, как та, что была у Глаука.

— Мой дядя получил их в подарок от своего патрона много лет назад.

— А не знаешь ли случайно, чьим клиентом был твой дядя? — спросил патриций.

— Юлия Кания! — с гордостью ответил безусый игрок.

Тем временем Парис призвал в атриум целую армию слуг, вооружённых губками, сосудами с пеплом и опилками, чтобы заставить истоптанный пол снова засверкать.

Ущерб был нанесён значительный, чудом уцелел только столик из оникса, слишком тяжёлый, чтобы унести его.

— Мы спасли восточный ковёр, спешно свернув его, но подушки и шторы теперь придётся выбросить, — с грустью произнёс Парис, который заботился о красоте домуса больше, чем хозяин.

— В наших ларях достаточно разных тканей, и я не огорчусь, если увижу что-то новое, — утешил его Аврелий. — Замени всё и больше не думай об этом. Нефер вернулась из бани?

— Да, патрон, сейчас пришлю её к тебе.

Несколько минут спустя, лёжа на мягком триклинии в библиотеке, патриций выслушивал доклад своей доверенной рабыни.

— Марцеллина показалась мне приятной и совершенно бесхитростной женщиной, — уверенно сообщила египтянка. — Она была счастлива, что ей сделали массаж, поскольку не может себе позволить ни его, ни занятия в гимнастическом зале, ни даже парикмахершу. Волосы у неё и в самом деле окрашены неравномерно, так бывает, когда человек сам делает это.

— Отлично, Нефер, ты очень наблюдательна! — похвалил хозяин.

— Она хорошо сложена, — продолжала служанка, — но склонна к полноте. Любит прихорашиваться, хотя для серьёзной заботы о себе у неё мало возможностей. Ноги гладкие, без волос. Ногти на руках и ногах старательно отшлифованы, губы аккуратно накрашены. Очень обрадовалась при виде кремов, румян и украшений. Мне даже пришлось пообещать, что проколю ей уши, чтобы она смогла носить серьги.

— Она разделась в присутствии слуг? — спросил Аврелий, переходя к главному. Банщики получили приказ удалиться из комнаты для массажа, только если их попросят об этом.

— Совершенно спокойно. Надо ли говорить, что Тимон и Полидор буквально пожирали её глазами! С другой стороны, многие матроны, которые смущаются, если какому-нибудь мужчине будет видна их пятка, как ни в чём не бывало обнажаются перед слугами.

Ничего странного, вздохнул сенатор: с детства привыкнув к присутствию множества молчаливых рабов, римляне относились к ним как к мебели, обстановке, а не как к живым людям.

А у них, у этих мужчин, тем не менее имелись глаза, чтобы видеть, голова, чтобы думать, и организм, который реагировал на женскую наготу точно так же, как у свободных мужчин.

Поэтому какой-нибудь особенно впечатлительный раб, вроде Глаука, мог легко принять неосторожный жест за знак внимания или поощрение. Вряд ли он отважился бы на решительный шаг, если бы не явное заигрывание, потому что знал — одного только слова хозяйки достаточно, чтобы отправить его в соляные копи.

Именно эта проблема и мучила патриция: такие граждане, как Вераний, Друзий, Марцеллина или даже сама Фульвия располагали целым букетом законов, чтобы уберечься от невоздержанности какого-нибудь раба. А раб, напротив, мог защитить себя только точным ударом острого ножа.

— А что ты скажешь о Делии? — спросил вдруг патриций.

Нефер поморщилась:

— Её нисколько не волнует, как она выглядит. Вечно лохматая, грызёт ногти и не пользуется никакими кремами или румянами. Двигается без всякой лёгкости, а эта её кожа цвета утиных яиц просто ужасна.

Аврелий огорчился. Вот, значит, какой видят другие смуглую кожу Делии, чистые, не накрашенные глаза и эту кошачью грацию, которая так нравится ему.

— Всё свободное время проводит за чтением в своей комнатке и никого не желает видеть. Тимон пытался приударить за ней, так получил царапину во всю щёку, — добавила служанка.

— Никаких предпочтений, никакой склонности к кому-либо? — настаивал патриций.

— Я могла бы поклясться, что некоторая склонность у неё есть, но не к рабу, — сердито произнесла египтянка. Заметив хмурый взгляд массажистки, Аврелий предпочёл не углубляться в этот вопрос.

Отпустив Нефер, патриций вызвал секретаря.

— Я работал как мул, хозяин, и не напрасно! Можешь смело вычёркивать Теренция из перечня подозреваемых. Скапола уверен, что ни разу не упускал его из виду на невольничьем рынке. И Арионилла, конечно, не лгала, что он был у неё в постели, когда совершались другие убийства!

Аврелий посмотрел на вольноотпущенника испытующим взглядом: откуда Кастору известно, что именно говорила ему Фульвия?

— Я что, по-твоему, похож на человека, который способен оставить хозяина одного, когда он собирается на встречу с опасным преступником? — признался наконец египтянин. — Я тоже был тогда на вилле, держа обнажённый меч наготове, чтобы в любую минуту вмешаться.

— Ты же не нянька мне, Кастор! — рассердился Аврелий.

— А еще я побеседовал с одним из слуг Кания, — продолжал грек, желая задобрить его. — Ты был прав. У философа есть свои любимчики, и он даже не пытается скрывать это. Однако неизвестно, где он был в день смерти Модеста. Так что у нас есть новый подозреваемый, не считая Марцелла, Марцеллины и Друзия.

— Ты забываешь Делию и Туцию, — уточнил патриций.

— Исключи и эту последнюю, патрон. Две служанки клянутся, что видели её в бане в тот вечер. И потом, ты можешь себе представить, чтобы Туция перерезала горло? Скорее уж она подсыплет в суп яд!

— А Вераний? — поинтересовался сенатор, задумавшись.

— Я изучил его жизнь во всех подробностях, но тщетно: он не бывает у куртизанок, не ходит в лупанарий, и если вдруг и начинает ухаживать за какой-нибудь матроной, то для того лишь, чтобы выманить у неё редкую рукопись.

— А может, коллекционер использует сестру как зеркальце для ловли жаворонков[94], завлекая в свои сети красивых юношей и совращая их? — предположил Аврелий. — Все жертвы были весьма привлекательными молодыми людьми, и ты сам говорил, что Глауком часто интересовались мужчины определённого типа. О Никомеде мы это знаем наверняка, а что касается Модеста, хотя у него и не было таких наклонностей, он часто получал непристойные предложения…

Кастор молчал, не очень убеждённый.

— Как, например, тебе такая тактика, — продолжал сенатор. — Сначала на сцене появляется подосланная Веранием Марцеллина, которая своими прелестями завлекает заранее выбранного юношу. Тот уговаривает её назначить свидание и с надеждой спешит на него, не сомневаясь, что будет иметь дело с девушкой. Но в самый последний момент вдруг обнаруживает перед собой её брата. Если соглашается на его требования — то хорошо, а нет — его убивают!

— Вздор! Ему незачем затевать такую канитель, когда он запросто может купить себе любого раба!

— Пожалуй, — согласился Аврелий. — И уж тем более это справедливо, если речь идёт о Кании.

— Так или иначе, насколько я понял, наш коллекционер рукописей мужчинам уделяет ничуть не больше внимания, чем женщинам.

— Может быть, мы во всём ошибаемся, Кастор. Мы исходим из того, что эти преступления кому-то выгодны, предполагаем, что убийцей движут какие-то веские мотивы. Но это если мы имеем дело с нормальным человеком. А если тот, кого мы ищем, — безумец, маньяк, который следует какой-то своей особой логике? Тогда, чтобы сорвать с него маску, нам надо научиться думать как он, влезть в его шкуру. Наличие этой шашки, например, могло что-то означать для искажённого ума: угрозу, пожалуй, предупреждение или же подпись мстителя.

— Если только это не окажется простым совпадением, патрон. На самом деле безумный убийца может скрываться за внешностью совершенно нормального человека. Представляешь, сегодня утром, когда Азель подравнивал мне бородку, меня вдруг всего передёрнуло от страха, когда я увидел, как он подносит к моей шее острую бритву. А вдруг это он, подумал я, да так и сорвался со скамейки, опрокинув таз с водой. Я отказался иметь с ним дело, и, если в ближайшее время мы не найдём преступника, кончится тем, что у меня отрастёт борода, как у козла.

— Бритва… Почему раньше мне это не приходило в голову? — с волнением произнёс Аврелий. — Оружие, каким действовал убийца, это, скорее всего, именно бритва или ланцет: ножом невозможно сделать такой тонкий разрез!

— Давай посмотрим, кто пользуется бритвой, — предложил Кастор. — Марцелл носит бородку, но готов спорить, что сам подстригает её ножницами, ради экономии. Друзий ждёт совершеннолетия, чтобы надеть мужскую тогу, и для этого ему ещё нужно сбрить первый пушок над губой, чтобы отнести на алтарь богов. Каний, как настоящий философ, не бреется. У Пакония длинная белая борода, как у того сенатора, которого галлы Бренна приняли за статую[95]. Эти четверо, следовательно, вне подозрений. Теренций всегда так тщательно выбрит, что можно подумать, будто делает это дважды в день, но у него железное алиби. Значит, нужно искать где-то в другом месте. Остаётся старый Арсакий, у которого щёки гладкие, как яйцо.

— Как и у целого миллиона жителей этого города. Ты прекрасно знаешь, что римляне уже не одно столетие удаляют растительность с лица, за исключением философов и некоторых чудаков, — уточнил Аврелий, выразительно посмотрев на бородку своего секретаря, которая пока ещё была аккуратной. — Кроме того, никто не держит бритву дома, ведь бриться самому практически невозможно, поэтому все обращаются к брадобрею…

— Убийца, между прочим, может жить в одном доме с чьим-то личным брадобреем, — предположил Кастор, сделавшись вдруг очень серьёзным. — В городе почти две тысячи таких дому-сов, как наш, и в каждом живёт по сотне человек. Но не могут же все эти домусы быть связаны с убийцами. Только один из них можно принять во внимание — дом Юлия Кания.

— Нет, ещё один, — мрачно возразил Аврелий. — Наш.

Кастор задумчиво посмотрел на него:

— Хозяин, а если сумасшедший действительно среди нас?

Тут появился Парис, выглядевший особенно виноватым.

— Прости меня, патрон, во всей этой суматохе я совсем забыл сказать тебе, что приходил куратор из библиотеки Азиния Поллиона. Он хотел узнать, понравилась ли тебе книга, которую ты взял недавно.

— Странно, вот уже несколько месяцев как я ничего не брал там!

— На самом деле, хозяин, у меня сложилось впечатление, что этот человек просто искал предлог, чтобы увидеться с одной нашей рабыней. Он даже вначале спросил не тебя, а именно её — рабыню, которую, как он сказал, ты посылаешь за свитками.

— Это, разумеется, Делия! — вскипел Аврелий. — Выходит, ей мало было брать книги из шкафов, она ещё и заказывает их от моего имени в публичной библиотеке!

— Да, патрон, куратор удивился, что не видел её с самых февральских календ.

— Это тот самый день, когда пропал Модест! А библиотека открывается только после полудня! — воскликнул патриций. Вот, значит, где была Делия вдень преступления. Конечно, она молчала, чтобы прикрыть свой обман. Аврелий внезапно почувствовал облегчение. Раздражение из-за новой выходки рабыни как рукой сняло от радости, что он может наконец вычеркнуть её имя из числа подозреваемых.

— Позови Азеля! — приказал он Парису, с трудом сдерживая улыбку.

Вскоре появился, как всегда, щеголевато выглядящий брадобрей, который, явно нервничая, сразу обратился к Аврелию:

— Ты не мог бы отправить молодого Агатония служить куда-нибудь в другое место, патрон? Ганимед очень ревнует и без конца устраивает мне сцены.

Аврелий вздохнул. Не только его брадобрей, но и многие строгие римляне выбирали теперь в качестве любовников несносных, избалованных мальчиков, предпочитая их женщинам, которые, обретя значительную свободу, исполнились всевозможных претензий.

Строгие римляне, привыкшие утверждать свою мужественность в отношениях с целым роем послушных и доступных женщин, не всегда могли ужиться с матронами совершенно нового типа и находили более лёгким и приятным общение с каким-нибудь уступчивым восточным слугой.

— Я подумаю, смогу ли удовлетворить твою просьбу, — ответил патриций, — а пока вели Делии вымыть твои инструменты.

Теперь уже не сомневаясь в её невиновности, Аврелий решил, что пришла пора проверить наконец, действительно ли она стоик, или использовала это как прикрытие для того, чтобы водить за нос окружающих мужчин и в первую очередь своего столь мало ею уважаемого хозяина.

Рабыня склонилась над тазиком с бритвой в руке, вытирая её тряпкой.

Аврелий молча вошёл и закрыл дверь. Остановившись у неё за спиной, заметил, как она крепко сжала бритву, когда он привлёк её к себе, обняв сзади за талию. На секунду сенатор задумался, не слишком ли рискует: успеет он увернуться, когда, повернув девушку лицом к себе, подставит лезвию открытое горло?

Делия вся натянулась как струна, затем глубоко вздохнула и повернулась к нему. Привлекая её к себе, патриций услышал, как бешено стучит его сердце в тревожном ожидании удара.

Делия разжала руку и выронила бритву. Аврелий почувствовал, как мгновенно спало напряжение, облегчённо перевёл дух и, наклонившись, поднял её.

— Почему ты не воспользовалась ею? — спросил он.

— Твоя жизнь не принадлежит мне, как моя не принадлежит тебе, — ответила Делия.

Лоб её покрывали капельки пота.

— Однако ты хотела сделать это, — твёрдо сказал патриций.

— Да, — призналась она.

Аврелий опустил взгляд. Он понимал, что не страх убить, не боязнь наказания удержали её от намерения, но только глубокое убеждение, что это было бы несправедливо: располагать можно только тем, чем владеешь, — собственной жизнью, но не чужой.

Как же они похожи, он и эта женщина, в своём неутолимом желании освободиться от человеческих слабостей! Пути, которые они выбрали, чтобы идти к этой недостижимой цели, различны.

Она выбрала тяжкий путь стоиков, он — более лёгкий путь эпикурейцев, видевших в счастье единственный смысл существования…

Оба тем не менее оставались один на один со своим выбором и не имели никакого свода законов, к которому можно было бы обратиться, не знали никакого великодушного бога, который, спустившись с небес, объяснил бы им раз и навсегда, что в этом мире хорошо и что плохо.

— Прости меня, — сказал он, и эти слова фальшиво прозвучали в гордых устах патриция.

Делия заслуживала его уважения и имела право жить, как считала нужным. Он никогда больше не станет беспокоить её.

Аврелий повернулся и хотел было уйти.

— Постой! — воскликнула она. — Ты ведь игрок, не так ли? Только заядлый игрок мог решиться на такой поступок. Предлагаю сыграть.

— И что будет твоей ставкой? — спросил Аврелий, старательно изображая равнодушие, какого на самом деле вовсе не испытывал.

— Я — рабыня, и мне нечего поставить на кон, кроме как саму себя, — ответила служанка глухим голосом.

— Выбирай игру, — согласился патриций, скрывая волнение.

— Латрункули, разумеется, — сказала она, убирая с вспотевшего лба прядь волос. — Выиграю — даёшь мне свободу.

Для Аврелия эта партия оказалась самой долгой и трудной в его жизни. Делия действовала хитро, расчётливо, азартно. Она играла лучше него, и уже с первых ходов патриций понял, что не одолеет её.

Постепенно его невыгодное положение становилось всё очевиднее, и Аврелий почувствовал, как в нём растёт искушение прибегнуть к тому ходу, который показал ему Маг, новый чемпион Рима. «Это было бы нечестно и подло», — думал он, поглядывая на изящную линию сосредоточенно сжатых губ Делии, но ему так хотелось обладать ею, и это был единственный способ добиться своего.

Послав к чёрту все угрызения совести, он сделал решительный ход.

Во взгляде Делии мелькнула хитрая искорка, когда она медленно переставила свою шашку, глядя на противника с какой-то странной улыбкой.

Аврелий с трудом поверил своим глазам. Девушка с готовностью ответила на «удар змеёй», словно предвидела его с самого начала.

Партия теперь уже наверняка проиграна. Однако именно с этого момента игра Делии вдруг необъяснимым образом сделалась неуверенной, менее живой и решительной, как если бы его партнёрша истощила все свои ресурсы.

Тревожно нахмурившись, она с трудом пыталась сосредоточить внимание, сдерживая нервную дрожь: должно быть, мысль о долгожданной свободе так переполнила её разум, что ходы стали необдуманными и слабыми.

Охваченная паникой, Делия начала делать ошибку за ошибкой, пока не пришла к неизбежному поражению.

— Я проиграла. Судьба решила за меня, — сказала она, наконец смирившись.

Патриций почувствовал себя жалким червем. Делия боролась за то, чего желала больше всего на свете, а он опустился до того, что выиграл нечестным путём только для того, чтобы удовлетворить свой каприз.

— Не считается, я сжульничал! — признался он в порыве откровенности. Рабыня посмотрела на него с изумлением, — потом медленно поднялась и, не сказав ни слова, ушла.

Аврелий внезапно ощутил себя усталым и опустошённым: игра с Делией закончилась. Закончилась навсегда. Теперь нужно думать о поиске убийцы.

— Приведите сюда Теренция, — приказал он, с раздражением отодвигая доску.

В ожидании, пока хозяин решит его судьбу, триклинарий сидел под замком в своей комнате-, без всякой надежды на благополучный исход после такого вопиющего случая, как нападение с ножом на римского магистрата.

Он не впервые обратил оружие против человека. Но в Афинах им руководила гордость, и он хладнокровно шёл к своей цели. На холме Яникул, напротив, он думал только о Фульвии, которая готова была ради его любви отдаться шантажисту. Он поспешил туда, чтобы предотвратить это, и успел, но какой теперь в этом смысл? Впереди его ожидали пытки и, возможно, казнь, и у Фульвии не останется никого, кто защитил бы её.

Теренций вошёл в кабинет с гордо поднятой головой, без всякого смирения и покорности глядя на патриция, сидящего за столом. Ему показалось, будто он снова оказался в афинском суде, как и много лет назад: ему противостояло то же властное высокомерие, то же внутреннее убеждение, что более знатная персона может брать всё, что пожелает.

Десять лет рабства сильно изменили его, и теперь он был счастлив, что не похож на человека, в чьих руках была сейчас его судьба. Он не доставит ему удовольствия видеть, как его умоляют, просят о пощаде: Аврелий был хозяином его жизни, но не его чести и достоинства.

— Приговор, я полагаю, — холодно произнёс он, когда сенатор протянул ему свёрнутый в трубочку папирус.

Как отец семейства, патриций не нуждался ни в каком суде, он имел полное право сам вершить судьбы своих рабов.

Аврелий кивнул.

— Смертная казнь? — равнодушным тоном спросил Теренций.

— Читай.

С неестественным спокойствием раб Теренций, в прошлом Филипп из Афин, развернул свёрток:

Публий Аврелий Стаций приветствует Фульвию Ариониллу.

Мне известно, что ты собираешься выйти замуж. Прими в качестве свадебного подарка подателя этого письма. Прилагаю документ о дарении.

Теренций не шелохнулся, хотя голова у него пошла кругом.

— Господин… — еле слышно произнёс он.

Хозяин, который мог отправить его на смерть, отдавал его Фульвии… А он ведь пытался убить его!

— Что? — спросил патриций, не глядя на него.

— Я знаю, к кому пошёл Никомед в тот вечер, — произнёс раб. — Я не хотел говорить тебе, но теперь должен. Он доверился мне и просил совета, потому что его ситуация была очень похожей на мою: он любил свободную женщину.

— Марцеллину Веранию, — заключил сенатор, не проявляя никакого удивления.

— Ты уже знал об этом? — поразился триклинарий.

— Но не был уверен. Так или иначе, спасибо.

— Филипп из Афин благодарит тебя, господин, — с чувством ответил Теренций и, с исключительным почтением отвесив поклон, удалился…