На стене книжной лавки был приколот большой лист папируса с описанием программы литературного вечера.

— Никто не придёт! — причитал Федр, нервно расхаживая из угла в угол и поминутно хватаясь за голову.

— Да не волнуйся ты так! — успокоил его Аврелий. — Наберись терпения.

Молодой Друзий, сидевший в углу, выглядел раздражённым. Устраивая эти чтения, с ним даже ни о чём не посоветовались, а ведь настоящим издателем был он, а вовсе не самодовольный Марцелл.

— Похоже, мы принесли слишком много табуреток, — сокрушался тем временем Вераний, хватая патриция за тунику. — Считая вместе со скамьями и стульями в первых рядах, у нас по меньшей мере сто мест, а ты ведь знаешь, что интерес к такого рода вечерам давно поубавился и на них приходит всё меньше народу. Надо было выбрать помещение поменьше, тогда оно казалось бы более заполненным.

Марцеллина, наоборот, смотрела в будущее J с оптимизмом:

— Да нет, будет огромный успех, вот увидишь! Девушка была особенно хороша этим вечером — в красивой зелёной шерстяной накидке, которую ей одолжила одна из служанок Аврелия, и в коричневых сапожках всё того же Сеттимия, который снабжал обувью по отпускной цене всю фамилию.

— Я волнуюсь, сенатор! — улыбнулась она ему.

Патриций заметил, с каким лукавым кокетством смотрела она на него. В ожидании торжественного события её обычно потухшие глаза горели живейшим интересом. И возбуждал девушку, конечно, праздник, а не предстоящее чтение.

Однако брат, не понимавший этого, всё же пытался вовлечь её в разговор о книге. Отделавшись какой-то общей фразой, девушка попросила разрешения присоединиться к служанкам, чтобы помочь им разжечь ароматные сосновые шишки в жаровнях.

«Веранию уже давно следовало бы понять, — подумал Аврелий, — что его сестра никогда не сможет разбираться в литературе».

Патриций осмотрелся, и его внимание привлёк Теренций, руководивший многочисленной командой триклинариев. Как всегда безупречно выглядящий, слуга, казалось, был целиком поглощён работой, словно в мыслях у него было только одно — наполнить кувшины вином и разложить салфетки.

«Попадёт ли он в ловушку?» — задумался Аврелий, искоса наблюдая за ним и всё ещё с трудом веря, что у этого человека, внешне такого спокойного и положительного, на совести по крайней мере одно убийство, если не целая серия.

Пока же Теренций был занят исключительно подсчётом кубков, серебряных и керамических чаш: во время пира нужно особенно внимательно следить за ними, потому что всегда найдётся какой-нибудь хитрец, который, выпив вина, не поставит чашу на стол, а спрячет под своей туникой.

— Ты готов, Федр? — спросил сенатор, заглянув в подсобное помещение.

Уже три дня поэт питался только луком-пореем, чтобы тембр голоса сделался особенно бархатистым. Но сейчас, перед самым началом чтений, он опасался, что волнение сыграет с ним злую шутку и в самый нужный момент голос пропадёт.

Паконий сидел в первом ряду на стуле со спинкой — необычайная честь для раба. Сам Федр посадил его сюда, потому что именно слепой переписчик собственноручно изготовил первый экземпляр новой книги.

Аврелий со своей стороны охотно поддержал эту идею, с удовольствием представив, как какой-нибудь важной шишке придётся довольствоваться жалкой табуреткой, уступив место старому рабу.

— Идут, идут! — воскликнул Тимон, выглянув на улицу.

Начали сходиться приглашенные, причём их становилось всё больше. Гораздо больше, чем ожидалось! Можно было подумать, будто квиритов вдруг охватила какая-то неутолимая любовь к чтению сказок в стихах.

Если только, разумеется, дело было не в новости, что угощение готовит лучший кулинар, в Городе — главный повар сенатора Стация, тот самый Ортензий, от чьих деликатесов исходили слюнками самые требовательные гурманы.

Вскоре зал заполнился, а люди всё подходили и подходили, усаживались вдоль стен и даже на полу. Среди старательно выбритых лиц римлян Аврелий заметил длинную бороду.

«Выходит, даже чемпиона шашечной игры интересует поэзия», — с удивлением подумал Аврелий, узнав Юлия Кания.

Но в тот самый момент, когда Федр, страшно волнуясь, уже готов был выйти к публике, задние ряды вдруг в растерянности заволновались и уважительно расступились, пропуская небольшую процессию.

Маленькая девочка с чёрными как смоль кудрями, собранными в длинный конский хвост, шла по образовавшемуся проходу в сопровождении двух педагогов и нескольких нарядных служанок.

— Боги Олимпа, дочь императора! — едва не потерял сознание Федр.

— Приветствую тебя, Оттавия Клавдия! — улыбнулся патриций, выбросив вперед руку в традиционном римском приветствии. — Для нас большая честь видеть тебя здесь.

— Цезарь приносит извинения, сенатор Стаций, но государственные дела не позволяют ему приехать сюда. Федр — вольноотпущенник его семьи, и он надеется, что новая книга поэта будет хорошо встречена, — произнёс один из педагогов. — Маленькая Оттавия, однако, сама пожелала принять участие в этом вечере. Я как-то прочитал ей несколько сказок этого автора, и теперь она ждёт не дождётся, когда услышит остальные!

Публика притихла: в присутствии дочери Тиберия Клавдия Цезаря даже Марцелл не посмел открыть рот.

— Добро пожаловать в мою книжную лавку, благородная Оттавия! — раздался вдруг уверенный голос, особо выделивший слово «мою», и молодой Друзий Сатурний выступил вперёд, предложив маленькой августейшей гостье центральное место напротив чтеца.

Затем, поставив скамеечку под не достававшие до пола ножки девочки, юноша непринуждённо, как хозяин дома, расположился справа от неё. Аврелий занял место слева, и вечер начался.

Бурными аплодисментами завершились самые успешные в этом году литературные чтения. От-тавия, которой всё очень понравилось, пожелала, чтобы её познакомили с автором, и очень любезно сказала ему:

— Твои стихи прекрасны, дорогой Федр, особенно «Лиса и виноград»!

Глубоко взволнованный поэт дрожащими руками вручил ей первый экземпляр книги, записанный Паконием.

— Какие красивые буквы, словно рисунки… — заметила маленькая Оттавия, подходя к старому переписчику. — И это всё нарисовал ты? К сожалению, я ещё не умею читать!

Паконий не верил своим ушам, когда слышал эти слова, произнесённые наивным детским голоском. В детстве он только посмеялся бы, если бы ему сказали, что после долгой и однообразной рабской жизни, ни разу за все семьдесят лет не получившего похвалы за усердную и аккуратную работу, его, уже старого и слепого, будет благодарить дочь самого императора!

Сиятельную гостью быстро оттеснил от него Друзий. Исполненный гордости, он всячески старался развлечь её милыми шутками и угощал изысканными сладостями, приготовленными Ортензием.

Более прагматичный Вераний был в это время занят сбором сотен сыпавшихся на него заказов на книгу, а Марцеллина, должным образом поприветствовав царевну, сочла за лучшее удалиться и помочь триклинариям, опасаясь попасть впросак, если станет высказывать какие-то суждения, поскольку совсем не разбиралась в поэзии.

— Тебя интересуют сказки, Каний? — спросил Аврелий философа, который неторопливо прохаживался среди гостей.

— По правде говоря, нет. Но здесь собралась половина Рима, и я уверен, что где-то тут должен быть и он.

— Кто? — рассеянно спросил патриций.

— Мой противник, естественно, этот проклятый Маг, о котором мне никак не удаётся ничего узнать! — с беспокойством воскликнул Каний, оглядываясь, словно высматривая загадочного соперника.

Сенатор между тем не мог не заметить, что взгляд философа дольше и охотнее задерживался на красавце Тимоне, чем на возможных партнёрах по игре в латрункули.

— Ах, Публий Аврелий, как бы я хотела, чтобы такие праздники, как этот, устраивались почаще… — вздохнула Марцеллина Верания, бесцеремонно беря его под руку.

— Идём, дорогая, разве не видишь, что сенатор занят? — отвёл её в сторону брат, к великому облегчению патриция, которому этим вечером было о чём думать.

Приём подходил к концу и, проводив к выходу императорскую дочь Оттавию, Аврелий задержался на пороге, взглянув на небо: робкое зимнее солнце клонилось к закату.

«Ну что ж, пора!» — подумал он.

Бросив взгляд в подсобное помещение, сенатор отметил, что Теренций, получивший ранее разрешение Париса, уже ушёл. Аврелий быстро накинул плащ, кликнул нубийцев и велел им поспешить за Тибр.

Парк его виллы на холме Яникул был дик и запущен. Предыдущий её хозяин, преуспевающий делец, имел неосторожность пересечь в своих начинаниях дорогу Валерии Мессалине и её могущественному союзнику министру Нарциссу. Очень скоро оказавшись на бобах, он вынужден был распродать по дешёвке всю свою собственность, которая пополнила и без того огромное состояние императорского вольноотпущенника, а сам теперь выживал, торгуя жареным люпином в лавке напротив амфитеатра Статилия Тавра[89].

Аврелию удалось, не навлекая на себя гнев министра, заполучить эту живописную виллу в своё владение, воспользовавшись остроумной идеей Кастора. Зная вошедшее в поговорку суеверие Нарцисса, секретарь распустил слух о будто бы наводнявших виллу тенях осуждённых, которые были когда-то захоронены там без монеты во рту для Харона, перевозчика через реку Стикс в царство мёртвых.

Из-за этих россказней цена на дом упала, и Нарцисс охотно уступил недвижимость Аврелию, удивляясь впоследствии, что не замечает на его лице губительных следов бессонных ночей и мучительных кошмаров.

Таким образом, это роскошное загородное поместье стало собственностью Аврелия, но ремонт в нём ещё не закончился. Плющ и другие вьющиеся растения заполонили аллеи, а дикие животные нашли прибежище в неухоженном лесу, радуясь, что в этом городе оказалось хоть одно приличное место, где мастера фигурной стрижки деревьев ещё не изуродовали унылыми геометрическими формами роскошный беспорядок природы.

Сенатору, по правде говоря, вилла нравилась и в таком виде. Ему было достаточно и нескольких комнат, для того чтобы при желании там уединиться или провести время с какой-нибудь матроной, чей муж возмутился бы менее тайными встречами.

Nisi caste, saltim caute! — если не хочешь вести себя целомудренно, то делай это по крайней мере незаметно, как утверждала одна из самых мудрых латинских поговорок.

Место это, вдали от шумных многолюдных улиц, исключительно подходило для любовных встреч с женщинами, которые дорожат своей репутацией, и по той же причине могло послужить прекрасной ловушкой для возможных ревнивых любовников.

Аврелий уверенно вошёл в дом.

Матрона ожидала его в небольшой гостиной в красных тонах, где рабы ещё накануне разместили несколько горящих жаровен, добавив в угли высушенные лепестки роз, которые сенатор выписывал из далёкой Армении.

— Аве, Фульвия Арионилла! — приветствовал её патриций, прикидывая, не прячется ли где-нибудь в тени Теренций, пришедший раньше и уже готовый убить его.

— Аве, сенатор! — ответила Фульвия, не проявляя, однако, той подчеркнутой независимости, с какой приняла его у себя дома. Теперь она находилась на чужой территории и, согласившись прийти сюда, полностью отдала себя в руки Аврелия, если конечно, не смогла прежде пообщаться со своим любовником.

«Это исключено, — решил патриций. — Парис день и ночь не спускал с него глаз, чтобы убедиться, что он никому не отправлял никаких посланий».

— Готова поклясться, что такому мужчине, как ты, нет надобности прибегать к шантажу, чтобы заполучить женщину, — холодно заявила прекрасная матрона.

Аврелий оценил похвалу, а обиду проглотил: надо было потянуть время в ожидании Теренция.

— Ты всегда добиваешься того, чего хочешь? — лукаво поинтересовалась она.

— Почти всегда, — поправил её патриций, соображая, появится ли, наконец, триклинарий, или его план, несмотря на все старания, провалился. Может быть, ревнивец ждал более подходящего момента для нападения, когда внимание сенатора будет целиком занято прелестями прекрасной вдовы…

Аврелий подошёл к Фульвии и решительным движением распустил узел её ароматных волос. Гладкая и блестящая копна мгновенно растеклась по плечам, подобно тёмной воде, внезапно прорывающей плотину.

Патриций запустил в волосы руку, наслаждаясь их шелковистой мягкостью и в то же время поглядывая в большое зеркало, которое велел поместить напротив единственной двери в комнату, но не видел в нём даже тени.

По мере того, как тянулось время, Аврелий начал думать, что у триклинария действительно есть какой-то заболевший друг, к которому тот направился и потому ещё долго не появится здесь.

Плащ Фульвии был уже сброшен на пол, изящная тонкая шея выглядывала из туники, и патриций поцеловал её, невольно раздражаясь, что приходится всё время отвлекаться на зеркало. Что за глупая идея пришла ему в голову — портить такой великолепный вечер, устраивая ловушку убийце!

Фульвия, со своей стороны не проявляя никакого негодования, казалось, делала хорошую мину при плохой игре и нисколько не противилась ласкам Аврелия.

«Нет, теперь уже Теренций не появится», — убедил себя Аврелий и повёл женщину к широкому ложу, последний раз взглянув в зеркало.

И тут он увидел его в дверях. Лицо оставалось в тени, но в свете крохотного огонька блеснуло лезвие кинжала. Аврелий осторожно опустил женщину на постель и притворился, будто наклоняется к ней, не теряя, однако, бдительности.

Выждав, когда трикалинарий приблизился к нему сзади, он, резко обернувшись, схватил руку с оружием, отвёл её в сторону и нанёс Теренцию в шею удар, которому много лет назад его научнл один восточный старец.

Но Теренций оказался не таким неуклюжим, как Сарпедоний, и легко отклонился. Сказалась юность, проведённая в спортивных палестрах, — он сохранил гибкость, хотя уже давно вёл малоподвижный образ жизни.

Когда же Аврелий, вывернув руку, отнял у него нож, триклинарий принял грозную боевую стойку, готовый схватиться врукопашную.

Фульвия между тем закричала, стараясь прикрыться.

«Удивительно, почему женщины даже в самые критические моменты всегда ищут, чем бы прикрыться», — невольно подумал Аврелий, и тут Теренций бросился на него.

— А я думал, ты специлист по удушению. Филипп Афинский! — рассмеялся патриций, отскакивая на середину комнаты и уклоняясь от его ударов.

— Я убью тебя, как и того типа! — прошипел раб.

— Как Глаука, Никомеда и Модеста? — уточнил Аврелий.

Он решил, что одолеть Теренция для него не составит труда. Ослеплённый ревностью, триклинарий утратил своё неизменное самообладание и вряд ли устоит в схватке с противником, который полностью владеет собой. Именно на это и рассчитывал патриций, стараясь довести его до отчаяния!

— Зачем ты зарезал троих слуг? Может, наша прекрасная Фульвия им тоже назначала свидание? — спросил он, наверняка зная, что это неправда: подобная женщина никогда не опустилась бы до такого простодушного глупил, как Модест, или такого плута, как Глаук.

— Я ничего не знаю об этих убийствах. Я хочу убить тебя, сенатор!

— Ладно, ты же прекрасно понимаешь, что Фульвия согласилась встретиться со мной только для того, чтобы выкупить тебя! — ответил Аврелий, в глубине души надеясь, что ему удастся заставить противника раскрыть что-то ещё.

— А ты захотел воспользоваться её чувством ко мне, чтобы вынудить уступить твоему непристойному желанию! — в гневе прорычал Теренций.

— К счастью, ты вовремя появился! — заметил патриций, стараясь направить разговор в более спокойное русло. — Давай поговорим как разумные люди. В сущности, ничего ведь не произошло.

— Но ты хотел изнасиловать её! — возмутился триклинарий, и Аврелий не стал возражать, хотя и счёл это определение некоторым преувеличением.

Так, перебрасываясь взаимными обвинениями, они продолжали пытаться нащупать слабое место в защите друг друга, то делая неожиданные выпады, то отклоняясь. В конце концов хладнокровие Аврелия оказалось сильнее слепого гнева, который затуманивал сознание противника, и патриций сумел взять верх, уложив Теренция на лопатки.

— А теперь, Филипп Афинский, ты объяснишь мне, за что убил Глаука и других несчастных! — потребовал он, выкручивая ему руку.

— Это не он! Не он! — вскричала Фульвия. — Клянусь тебе, что в ту ночь, когда убили Никомеда, он был со мной. Он ни на минуту не покидал мою постель!

— И в тот день, когда умер Модест, тоже? — усомнился сенатор.

— Да! Он приходил ко мне каждый день, ещё когда был жив мой муж! — в отчаянии призналась она. — Когда умер Италик, я попыталась выкупить Теренция, но издатель не уступил его. Потом был аукцион, и ты торговался за него с Пупиллием. Я не смогла больше повышать цену и предложила всё, что у меня было, лишь бы только он остался со мной!

— Это же раб, — с презрительной ухмылкой произнёс Аврелий.

— Я освободила бы его, прежде чем выйти за него замуж! И потом, он вовсе не раб. По происхождению он из очень знатной семьи. Его предки были государственными деятелями в Элладе ещё тогда, когда твои были всего лишь бандитами на большой дороге, которых собрал Ромул! — заявила Фульвия в уверенности, что это язвительное замечание ранит высокомерного римского патриция.

«А Глаук? В этом случае у Теренция нет никакого алиби! — рассуждал сенатор, подводя, однако, уже некоторый итог. — Арионилла не стала бы лгать, чтобы прикрыть жестокого убийцу. Её любовь к триклинарию, какой бы страстной ни была, всё же не позволила бы закрыть на это глаза».

— Это бесполезно, всё кончено, Фульвия! — воскликнул Теренций. — Мы всё потеряли — нашу надежду и мечту никогда не разлучаться.

— Нет! — горячо возразила она. — Если тебя осудят, я разделю твою судьбу!

— Не слушай, сенатор. Ты хотел её. Вот, теперь она твоя. Защити её от всех и от самой себя тоже, когда я буду распят на кресте! — высокопарно произнёс Теренций.

— Хватит болтать глупости! — вскипел Аврелий и возвёл глаза к небу, чтобы не видеть этого душещипательного спектакля. — И теперь, если вы кончили разыгрывать драму про любовь и смерть, я хотел бы поставить точку в этой истории. Итак, ты утверждаешь, что никого не убивал? — спросил он, отпуская Теренция.

— Много лет назад, в Афинах…

— Знаю, но это дело прошлое, — отрезал патриций. — Что же касается других убийств, то у меня есть только утверждение твоей любовницы и ничего больше.

— Пупиллий видел, как я пришёл к Фульвии вечером в день смерти Модеста. И Скапола был рядом со мной, когда убили Глаука, — возразил слуга.

Пока Фульвия и Теренций в слезах обнимались, патриций продолжал размышлять.

«Если они действительно ни в чём не виноваты, тогда осталось совсем мало подозреваемых: какой-то мужчина, снедаемый ревностью, подобно мрачному триклинарию, или неведомый жестокий извращенец. Или же… — но Аврелий всё ещё с трудом верил в это, — какая-то женщина, готовая на всё, лишь бы не утратить свою честь. Не обязательно римская гражданка. Однако если бы коренная римлянка, на которую покусился раб, защищаясь, убила его, то суд предложил бы воздвигнуть ей памятник, а не осудил бы.

И потом, по словам проститутки Зои, женщина, которую любил Никомед, не была свободной. Этой рабыней, следовательно, может быть даже Туция, но невозможно представить, чтобы эта корыстная блондинка ударом ножа защищала свою честь, ту самую, которую так легко готова уступить любому в обмен на даже незначительную выгоду! Остаётся только одно имя, которое труднее всего произнести, несмотря на то что оно больше всего подходит для этой роли, — Делия».

И только когда влюблённые обернулись к нему, Аврелий понял, что произнёс его вслух.