В домусе Аврелия с волнением готовились к публичным чтениям, которые должны были состояться на следующий день. Рабы уже доставили пригласительные билеты всем самым важным персонам: риторам, грамматикам, учёным и завсегдатаям библиотек.

Самое красивое приглашение, старательно написанное Пакониём его лучшей каллиграфией, был доставлено даже на Палатинский холм.

— Хозяин! Хозяин!.. — буквально рвали Аврелия на части многочисленными просьбами вольноотпущенники.

Патриций пересёк перистиль, не обращая внимания на их призывы, и уединился в Своём кабинете, категорически приказав не беспокоить его. Потом позвонил в колокольчик и велел привести для разговора Афродизию.

Было уже почти темно, когда служанка вошла к нему. Небольшая комната освещалась лишь тусклым светильником на стене возле гермы Эпикура. Низко поклонившись, женщина молча остановилась в ожидании приказаний.

— Давай сыграем с тобой, Афродизия, в одну игру, — предложил Аврелий, гася лампаду. — Забудь эту комнату, отделанную мрамором, и представь себе тот грязный подвал. А потом притворись, будто говоришь с жалким рабом, а не с сенатором Стацием.

Женщина закрыла глаза и задрожала, ей хоте лось плакать, но слёз не было.

— Представь, что сейчас ты с тем Публием, — продолжал патриций, — и доверяешь ему, как доверяла прежде, когда была так откровенна с ним.

Рабыня кивнула, стоя по-прежнему молча и неподвижно: её давнишняя мечта стала явью. Боги, как же прекрасно жить среди всех этих изумительных вещей:

фрески на стенах, изображающие любовные истории богов, совсем как в храмах;

сад, сейчас голый, но весной зазеленеет вокруг мраморного бассейна и маленькой статуи Купидона;

мебель, инкрустированная ароматными породами деревьев;

драгоценные мозаичные полы, на которые страшно ступить;

мягкие ткани повсюду; витрины с разными чудесами; драгоценности;

водопровод; чистейшая одежда; белоснежные тоги;

и каждый день за обедом душистый, прямо из печи, хлеб.

— Публий слушает тебя, — продолжил Аврелий. — И ты рассказываешь ему о той ужасной ночи, когда должна была родить, уже зная, что твой хозяин убьёт ребёнка, как сделал это в первый раз.

Глаза Афродизии наполнились слезами.

— Начинаются схватки, Лупий пьян, а его приятель, который ходил каждый вечер пить и играть в кости, только что ушёл, — продолжает сенатор тихим голосом. — Схватки разрывают тебя изнутри, но ты не можешь родить ребёнка, обречённого на смерть. В кухне есть нож, Лупий храпит там, уронив голову на стол, и шея его оголена. Тебе надо действовать быстро, ведь ребёнок вот-вот родится. Ты поднимаешься по внутренней лестнице и со всей силы вонзаешь нож в горло Лупию. Кровь хлещет фонтаном, заливая твою тунику. Ты отшвыриваешь нож, бросаешься вниз, в подвал и кричишь. Кармиана находит тебя мечущейся от боли на полу, пытается помочь, но ничего не может поделать… Ребёнок рождается мёртвым, и твоя кровь смешивается с кровью человека, которого ты убила.

Рабыня заговорила медленно, с трудом сдерживая волнение:

— Это не спасло ребёнка, но я всё равно не жалею, что сделала это! Я не могла больше терпеть избиения Лупия, его пытки и отвратительную похоть. Но спокойствие длилось недолго. Всё то же повторилось с Сарпедонием. А потом, когда я окончательно смирилась с тем, что в моей жизни больше не будет ничего, кроме насилия и нищеты, боги Олимпа сотворили чудо — я оказалась в твоём доме. По ночам я внезапно просыпалась, спрашивая себя, не снится ли мне всё это, а по утрам удивлялась, что я всё ещё тут, а не в подвале в Субуре. Своими сморщенными руками я, как зачарованная, чистила твои кольца и тайком, опасаясь, что кто-нибудь увидит, примеряла их. Особенно понравилось мне золотое кольцо с кораллом, изображающее соединённые в рукопожатии ладони. Мне тоже кто-то протянул руку и вытащил из мрачного Тартара на светлый Олимп. Хочу, чтобы ты знал, каким счастьем было для меня каждое мгновение, проведённое здесь! И теперь нисколько не страшна ожидающая меня плаха, потому что в моей жизни было, наконец, и нечто прекрасное.

— Плаха? С чего бы вдруг? Раб Публий — единственный, кому известна правда, но никто не знает, куда он ушёл… А это твой дом, здесь ты в надёжном убежище, никто никогда не заберёт тебя отсюда, — спокойно произнёс Аврелий и зажёг светильник.

В этот миг словно блеснули нарисованные глаза Эпикура, и при свете огня растаяли призраки. В кабинете теперь снова находились могущественный римский сенатор и его рабыня.

Аврелий зачем-то повернулся спиной, и Афродизия вспомнила, как лечила эту спину, прикладывая украденный в таверне уксус к кровоточащим от ударов хлыста рубцам. Когда же он снова обернулся к ней, то держал в руках шкатулку.

— На память от Публия, — проговорил он и надел ей на палец золотое кольцо с кораллом, изображающее соединённые в рукопожатии ладони.

Потом сел за стол и притворился, будто читает.

Женщина, не поворачиваясь, отступила к дверям.

— Афродизия! — окликнул её хозяин. — Тут нужно вытереть пыль со стола. Впредь всегда следи за этим, — велел он и наклонился к бумаге, но она всё равно увидела, что он улыбается.

— Хорошо, хозяин! — и со слезами на глазах тоже улыбнулась ему.