На следующее утро патриций, меряя широкими шагами свою комнату, вспоминал бурный разговор с Делией. Реакция девушки была, конечно, странная.

Любая другая женщина в Риме — свободная гражданка или вольноотпущенница, аристократка или плебейка — в такой ситуации вышла бы из положения с помощью какой-нибудь остроумной шутки.

Делия, напротив, не сумела сделать этого и даже стала угрожать самоубийством.

«Смешно, — сказал себе Аврелий, — но где росла эта девушка?» Даже если допустить, что у неё были неприятности с внуком Барбатия, возможно ли, чтобы, доживя до двадцати восьми лет, она не освоила искусство соблазнения, которое теперь так широко распространено, что сделало Овидия[67] автором самой читаемой в Риме книги.

Твёрдость рабыни навела патриция на самые мрачные мысли. Как повела бы себя такая целомудренная женщина, если бы Глаук, вольноотпущенник, попробовал овладеть ею? Разве не стала бы защищаться любым способом — ногтями, зубами, пожалуй, даже острым ножом?

«Я покончу с собой», — пригрозила эта девушка накануне вечером, и к этому следовало отнестись серьёзно, учитывая, что она помогла вскрыть вены самоубийце. А может, всего лишь пообещала несчастному переписчику «Я убью тебя!» и потом сдержала слово?

Патриций решил обдумать это. До сих пор он всерьёз не рассматривал предположение, что убийцей могла быть женщина. Серия кровавых, повторяющихся убийств обычно заставляет предположить, что их совершил мужчина, которому требовалось добиться каких-то своих целей с помощью страха и насилия.

И всё же перерезать шейную артерию острым лезвием было не так уж трудно, это подтвердил и врачеватель, а кроме того, разве он сам не наблюдал в цирке, как некоторые утончённые матроны, глядя на раненого гладиатора, орали во всю мочь: «Прикончи его!», наслаждаясь кровавым зрелищем?

Никомед мог быть убит предательски, как и связанный Глаук или расслабленный после любовных утех Модест, и чтобы перерезать им горло, требовалась не какая-то особая физическая сила, а только решимость и хладнокровие — как раз то, чего у Делии хватало в избытке.

Действительно, казалось, что преступления совершались по одному определённому сценарию: красивые молодые люди, городские и обходительные, оказывались убитыми сразу после любовного соития.

Но как вписать в эту схему убийство Лупия, далеко не молодого человека? Как бывший гладиатор, он не мог похвастаться особым воспитанием. Если бы удалось узнать хоть что-то о нём и обстоятельствах его смерти…

Но в жестокой, безжалостной среде Субуры никто не делился с незнакомцами такими секретами. В мозаике преступлений не хватало, следовательно, главной детали.

— Кастор! — громко позвал патриций.>

— Я тут, хозяин! — тотчас явился вольноотпущенник.

— Мы не сможем продвинуться дальше, пока не узнаем что-либо об убийстве Лупия, — сказал Аврелий. — Нам нужен шпион в котельной. Ты, кажется, говорил, что Сарпедоний ищет ещё одного истопника.

— Не смотри на меня, патрон. Я предпочёл бы снова оказаться на эшафоте в Александрии, чем там! — с испугом произнёс Кастор, вспоминая эпизод, когда Аврелий спас его от мести священнослужителей Амон-Ра.

— Но я и не думал о тебе, — успокоил его патриций.

— Однако ты ведь не пошлёшь никого из наших работать в эту баню? — недовольным тоном спросил Кастор. — Ссылка на галеры в сравнении с этой работой просто прогулка. Страшнее терм Сарпедония могут быть только серные копи!

Аврелий согласился: секретарь был прав, невозможно просить никого из рабов идти на такую жертву.

— Решено. Я отправлюсь сам, — твёрдо произнёс он.

— Ты? — Кастор так расхохотался, что смех его разнёсся по всему дому, долетев до самых дальних уголков в кухне, прогремел в перистилях, экседрах, во всех комнатах и был слышен даже в огороде, где бравый Скапола создавал с помощью секатора свой очередной шедевр.

— А что здесь, по-твоему, такого смешного? — обиделся Аврелий.

Не в силах сдержать хохот, вольноотпущенник ответил не сразу. Наконец, смахнув выступившие от смеха слёзы, он смог заговорить:

— Благородный, утончённый, привередливый сенатор Публий Аврелий Стаций в котельной! Да чтобы ты со всеми своими привычками, причудами, чистоплотностью, любовью к кулинарным изыскам, с тонким обонянием и нежной кожей, к которой может прикоснуться лишь рабыня, стоящая двадцать тысяч сестерциев, ты, с твоей высокомерной осанкой и надменным взглядом римского патриция, стал закидывать дрова в топку Сарпе-дония, а надсмотрщик при этом подгонял бы тебя, крепко стегая кнутом по спине?

— Полагаешь, я не в состоянии выполнить работу раба? — возразил задетый за живое Аврелий.

— Конечно нет, хозяин! Ты великолепен на своём месте — как аристократ, магистрат, философ, даже как солдат. Ты происходишь из древнего рода полководцев, консулов и латифундистов, из хозяев, короче говоря. Не сомневаюсь, что ты умеешь делать многие вещи, но не сможешь быть рабом-истопником.

— Посмотрим! — решительно воскликнул Аврелий. — Иди к Сарпедонию и скажи, что готов отправить ему на время раба, которого хочешь наказать за какую-то провинность.

— Ты не выдержишь там и двух часов! — рассмеялся Кастор. — Сбежишь, поджав хвост, при виде первой же вши, не говоря уже о блохах и тараканах!

— Ставлю золотой! — предложил Аврелий, заядлый спорщик. — Золотой, что выдержу целые нундины[68]!

— Мне кажется, я тем самым просто отбираю у тебя деньги, хозяин, но если тебе так уж хочется… — согласился Кастор и поплевал на ладонь, чтобы закрепить спор. — Надеюсь только, что служители арены одолжат мне носилки, когда приду за тобой.

Аврелий метнул на него убийственный взгляд.

— Послушай, ты что, всерьёз это говоришь? — спросил вольноотпущенник, перестав вдруг смеяться. — Смотри, это чревато большой бедой, и не говори потом, что я не предупреждал тебя!

— Я поклялся найти убийцу Модеста любой ценой, — напомнил ему патриций. — Ты думал, я шучу?

— Нет, увы! — огорчился Кастор. — Вы, римляне, ужасно серьёзно относитесь к своему честному слову. Ну, если тебе так хочется, то да помогут тебе боги! Мне жаль, однако, ты был, в сущности, хорошим хозяином…