— Тебе очень идёт! — воскликнул грек, закончив прилаживать на шее Аврелия ошейник с надписью: «Задержи меня! Я принадлежу Кастору, вольноотпущеннику Публия Аврелия Стация». — Я сказал всем, что ты уехал на несколько дней в Албанские горы, желая поразмышлять там над эпикурейскими рукописями. Ты в самом деле решил скрыть от Париса свои планы?

— Он умрёт от испуга, если узнает! — пошутил Аврелий. — А ты лучше не злоупотребляй моим отсутствием и не грабь меня, как обычно. К счастью, ключи от ларца я оставил Парису.

— Меня обижает, патрон, такое недоверие… Ну ладно, покажись-ка, насколько ты теперь похож на раба, — сказал Кастор, сам большой мастак переодеваться, вникая во все детали. — Слишком чистые ногти, впрочем, это не проблема, от сажи в котельной они вмиг станут чёрными. А вот руки — просто беда! Сразу видно, что ты ни одного дня в своей жизни не работал, и пройдёт немало времени, прежде чем на них появятся мозоли. Шерстяной плащ можешь взять, конечно, хотя у тебя его всё равно тотчас сопрут, а вот с обувью мы не угадали.

Грек вышел и вскоре вернулся с парой поношенных сандалий.

— Но они же открытые, а за окном дождь! — возразил Аврелий.

— И что же? Или ты думаешь, что истопник из Субуры ходит в роскошных сенаторских сапогах с высокой шнуровкой и полулуниями из слоновой кости? Ну а теперь последний штрих… — добавил Кастор с хитрым видом. — Это я заберу себе! — сказал он, снимая с указательного пальца сенатора рубиновый перстень с печатью Аврелиев. Патриций вздрогнул: эта печать была равносильна его подписи под любым документом. — Ты готов, сенатор? Тогда идём!

Аврелий бросил последний взгляд на свой прекрасный домус, на алтарь в атриуме, на книги, статуи, мозаичный пол. И вышел в ночь, не оборачиваясь.

— Нет, так не годится, — поучал его грек. — Ссутулься, втяни голову в плечи и тупо уставься в землю! Забудь, что ты господин, если хочешь, чтобы кто-то попал в твою ловушку: прочь надменный взгляд, высокомерное выражение, презрительную ухмылку. Ты, Публий, теперь раб. Не забывай об этом!

Идя рядом, они быстро спустились по викус Патрициус к Субуре.

— Веди себя как следует, Публий, держись позади меня, как полагается любому уважающему хозяина рабу! — упрекнул его вольноотпущенник, которому начинала нравиться эта комедия.

Спустившись с Виминальского холма, Аврелий и Кастор отправились в самый бедный район Рима, где улочки были такими узкими, что свет с трудом проникал сюда сквозь балки, перекинутые между инсулами и нависающие балконы.

— Баня Сарпедония вон там, внизу, — сказал Кастор, указывая на невысокое и очень ветхое строение. — Да поможет тебе Гермес!

— Вале! — попрощался с ним Аврелий и решительно вошёл в волчье логово.

Вечером следующего дня обессиленный патриций лежал на подстилке в подвале Сарпедония, кости ломило, руки в кровавых пузырях, спина пылала от ударов плётки.

— Я принесла тебе немного супа, — сказала Афродизия.

Служанка была точно такая, как её описал Кастор: очень добрая и очень некрасивая.

— Поешь, — предложила она, подавая ему миску, в которой плавали остатки какой-то тухлой зелени. — Не станешь есть, совсем ослабнешь!

Аврелий попробовал, подавляя отвращение, сделать глоток этих помоев.

— Ты не должен так грубить хозяину, а то он будет бить тебя каждый день, — советовала между тем женщина, грея закоченевшие от холода руки о чашку. — Я знаю, ты не виноват, что котёл едва не погас. Это Зосимий забыл подкинуть дров, но его не было, а хозяину хотелось на ком-то сорваться. Держись, Публий, привыкнешь… — добавила она, доедая остатки супа, которые не смог осилить Аврелий. Потом стала протирать ему раны тряпкой, смоченной в воде с уксусом.

— Отчего не кричишь? — спросила Афродизия. — Легче стало бы, — но не получила ответа. — А теперь мне нужно идти, увидимся, когда хозяин уйдёт, — пообещала она, поспешно убегая.

Патриций съёжился под плащом, пытаясь укрыться от сырости. В подвале было не очень холодно, потому что печь, которую топили четыре часа в день, находилась всего за двумя стенами. Но вода из бассейна, что находился над ней, стекала по трещинам в стенах, заливая земляной пол и тот угол, где на соломенном тюфяке лежал обессиленный сенатор.

«Как можно жить в таких условиях, целыми днями задыхаясь от ужасного жара топки, а потом мучиться всю ночь на матрасе, кишащем насекомыми? — спросил себя Аврелий. — Нескольких лет достаточно, чтобы сгнили все кости. В таких местах люди быстро стареют», — решил патриций, думая о товарищах по работе. Сколько лет может быть Афродизии? Тридцать, сорок или гораздо меньше? Зосимий очень молод, и пройдёт ещё какое-то время, прежде чем он заметит, сколь гибелен этот труд.

Нерия ожидала другая судьба. Он вольноотпущенник и при желании мог в любое время уйти отсюда, но он оставался, потому что хотел выкупить у хозяина котельной рабыню Кармиану, которая ждала от него ребёнка.

Невероятно, но этот работяга сумел асе за ассом скопить денег, чтобы освободить подругу, теперь ему оставалось только оформить договор. Через несколько дней, когда это произойдёт, он женится на ней.

Аврелий вздохнул, решив, что завтра заведёт разговор о Лупии. Он не рискнул сразу задавать слишком много вопросов, желая сначала заручиться расположением товарищей.

Он лежал, закрыв глаза, слишком усталый даже для Морфея, как вдруг услышал у двери лёгкий шорох. Кто-то, думая, что он уже спит, прокрался к нему, намереваясь украсть его плащ. Аврелий быстро повернулся и схватил вошедшего за грудки.

— Боги небесные, да это же ты, Зосимий! — воскликнул он, пока раб вырывался из его рук.

— Пощади! — простонал юноша.

Патриций ослабил хватку. И напрасно! Неожиданный удар настиг его, чуть только он отвлекся.

Аврелий вскипел от злости. Он схватил истопника за горло, прижал к стене и дал ему несколько звонких пощёчин.

Очевидно, рукоприкладство было в этом грязном и жестоком месте единственным способом добиться того, чтобы тебя оставили в покое.

Раб корчился и вопил, пока патриций не решил, что поколотил его достаточно, чтобы у него пропало желание воровать. Когда же наконец отпустил, Зосимий с глухими проклятиями убежал прочь.

«Конец первого дня», — подумал Аврелий и мгновенно уснул.