Всё следующее утро сенатору пришлось заниматься скучнейшим делом — принимать клиентов.

Род Аврелиев был очень древним, но, увы, почти пресёкся. С одной стороны, патриций унаследовал от своих бережливых и недостаточно плодовитых предков огромные латифундии, но с другой — должен был выполнять и традиционные обязанности по отношению к своим подопечным — сотням людей, трудившихся не только в этом доме, но и в других поместьях.

Многочисленные вольноотпущенники также по-прежнему рассчитывали на его поддержку и выстраивались у дверей, чтобы пожелать ему доброго дня, а в обмен на это получить спортулу.

Слушая обращённые к нему приветствия и просьбы, Аврелий не мог дождаться, когда закончится эта утомительная церемония, но толпа в перистиле не редела, немало народу толпилось в ожидании своей очереди и снаружи.

Аврелий как раз заканчивал просматривать очередное прошение, как внезапно обнаружил на коленях неизвестно откуда взявшийся клочок папируса. Взглянув на то, что там было написано, сенатор вскочил, пытаясь найти в толпе человека, который подбросил эту записку. Но клиенты в своих белых тогах казались ему совершенно одинаковыми.

— Замени меня, Парис! — приказал он и исчез в коридоре, чем вызвал громкий хор протестов.

Только оказавшись в надёжном месте, в большом перистиле, потемневший лицом Аврелий перечитал:

Под твоей крышей находится тот, кто убил и ещё убьёт.

Нахмурившись, он опустился на мраморную скамью и стал одного за другим перебирать в памяти рабов, купленных в тот злосчастный день.

Теренций — что он знает о нём? Почти ничего, кроме того, что одна уважаемая матрона готова на всё что угодно, лишь бы вернуть его себе. При этом афинянин обладал необычными для раба качествами: разбирался в искусстве, был прекрасно воспитан, что крайне восхищало Париса, а также демонстрировал надменную отстранённость, предельную сдержанность и безупречные, слегка высокомерные манеры…

Он человек хладнокровный и расчётливый, его нетрудно представить с кинжалом в руке. Такой, как он, вполне мог убить врага, а потом спокойно, как ни в чём не бывало вернуться к своим повседневным обязанностям.

Паконий. Действительно, закованный в цепи, он не мог избавиться от орудия убийства. И всё же его утверждение, что он крепко спал и ничего не знает, весьма сомнительно. Так кого же защищал старик и почему?

Скапола, напротив, несмотря на криминальное прошлое, не казался убедительным в роли убийцы. Впрочем, возможно, помешанный на своём секаторе, этот мастер стрижки деревьев так же ловко управляется и с ножом.

Теперь женщины. «Лукавая Туция готова на притворство и предательство, лишь бы получить хоть какую-нибудь жалкую привилегию. Кто знает, действительно ли она была любовницей покойного издателя или её хвастовство лишь отражает давно вынашиваемые мечты, которые так и не осуществились…

Парис накануне днём застал её на кухне, куда ей незачем было приходить. Служанка стояла, наклонившись над одним из готовых блюд, и, увидев, что за ней наблюдают, поспешила удалиться.

Когда управляющий сообщил об этом Аврелию, у него даже волосы на голове зашевелились. Ведь Сатурний скончался после того, как у него появились странные боли в желудке…

Наконец, Делия. Резкая, грубая, непонятная Делия, которая явно испытывала к нему глухую неприязнь.

Патриций вздрогнул от неожиданной и неизбежной мысли: подозрения ведь могли не ограничиться новыми членами его семьи. Виновником вполне мог быть и кто-то из самых преданных ему людей, из тех, в чьих руках находились его дом, имущество, да и сама его жизнь: повар Ортензий, брадобрей Азель, привратник Фавеллий, великан-массажист Самсон, триклинарий Модест. Все они знали Глау-ка, и все могли знать Никомеда или «Лупия.

«А как же Парис или Кастор в таком случае?» — задумался Аврелий, но пожал плечами, посчитав эти предположения просто нелепыми. «Нет, не может быть и речи о ком-то из фамилии», — убеждённо сказал он себе.

Тут его взгляд упал на клумбу и небольшую фигуру Купидона на ней. Без окутывавших его весной и летом вьющихся растений он выглядел печаль ным и очень одиноким. Возле колонны с бронзовым бюстом Аврелий увидел чёткий след со знакомой завитушкой посередине.

Он так и стоял в изумлении, когда подошёл Парис.

— Ты, случайно, не посылал Модеста куда-нибудь с поручением, хозяин? — спросил управляющий, уставший после усмирения разочарованных клиентов. — У меня для него работа, но я не могу найти его со вчерашнего дня.

У Аврелия вдруг появилось какое-то мрачное предчувствие. Что за глупость, рассердился он сам на себя за подобную тревогу. Разумеется, парень, отправившись за покупками, задержался, чтобы провести время с какой-нибудь приглянувшейся служанкой.

Тут подошёл явно испуганный Кастор?

— Его кровать не тронута. Сегодня он не ночевал дома.

— А ведь Модест никогда не уходил без разрешения, — взволнованно проговорил управляющий.

Все трое молча смотрели друг на друга, и всем пришла в голову одна и та же ужасная мысль.

— Надо немедленно найти его! — воскликнул сенатор и решил взять ситуацию в свои руки.

— Боги Олимпа, это верно, что… — появилась на пороге в этот момент Нефер.

— Тихо! Собери женщин и расспроси каждую отдельно, когда она видела Модеста последний раз. Постарайся вызвать их на откровенный разговор. Пообещай — что бы ни открылось, наказаны они не будут. А ты, Кастор, звони в колокол, бей тревогу!

Уже через несколько минут более сотни человек прислуги собралось в перистиле, но никто из них понятия не имел, куда мог деться пропавший юноша. Когда Полидор и Тимон, его лучшие друзья, расплакались, среди слуг началась паника.

— Успокойтесь, мы найдём его, — заверил Аврелий, скрывая своё волнение.

— Может, Фабеллий видел его и знает, куда он пошёл? — спросил секретарь, и все бросились в вестибюль, не питая особой надежды, ведь вечно сонный привратник был настоящим бедствием. И действительно — Фабелий крепко спал в своей каморке, и даже тревога не смогла вырвать его из объятий Морфея.

Когда привратника растормошили, он приоткрыл один глаз и тут же закрыл: уж очень странный это был сон — его окружала огромная толпа и что-то от него требовала.

— Проснись, лентяй! — поставил его на ноги сенатор, рванув за тунику. — Ты видел Модеста?

— Вообще-то я спал, — виновато пробормотал он.

— Да разве добьёшься чего-то от этого олуха! — возмутился Парис, сильно расстроившись: хозяин слишком добр с ним! Вот он уж точно разберётся с этим соней позднее!

— Вчера вечером он прошёл мимо меня, нарядный и надушенный, — неожиданно припомнил Фабеллий.

— В какое время? — спросил патриций.

— Вечером… Ещё светло было.

— Разбейтесь на группы и обойдите весь квартал дом за домом! Нужно немедленно найти его! — помрачнев, приказал Аврелий.

Но до самой ночи следов Модеста так и не нашли.

В двенадцатом часу сенатор велел прекратить поиски и ушёл в свою комнату, отослав слугу, который помогал ему готовиться ко сну. Он лежал в плаще на кровати, не в силах унять гнетущую тревогу.

Аврелий хорошо знал Модеста, как и каждого из более чем сотни принадлежащих ему слуг, которые обустраивали его быт и вели домашнее хозяйство. Кроме них ещё тысячи рабов трудились на полях и в разных далёких, неведомых городах, а также сидели на вёслах многочисленных торговых судов, сберегая и приумножая состояние хозяина и позволяя ему наслаждаться самыми изысканными радостями души и тела.

Аврелий сознавал, сколь благосклонна оказалась к нему судьба — ведь он родился римским гражданином, свободным человеком и аристократом, последним из целой плеяды победителей, век за веком увеличивавших число принадлежащих им рабов.

Он понимал, что в этом нет никакой его личной доблести или заслуги, но — справедливый или нет — это был единственный знакомый ему мир, и патриций благодарил слепую фортуну за то, что она оказалась добра к нему.

На долю других выпал не столь счастливый удел: на его землях каждый день рождались десятки рабов и столько же умирало. Каким же количеством людей он владеет в точности? Надо будет спросить Париса…

Между тем слуги, жившие с Аврелием под одной крышей, представляли для него больше чем просто собственность. Патрицию нравилось думать, что они любят его, и он отвечал им снисходительным попустительством. Вряд ли их поведение служило примером железной дисциплины или безупречной честности, но он знал, что в случае необходимости они безоговорочно его поддержат.

Однако насколько глубока эта преданность? Что на самом деле знал он о них, помимо того, что они сами соглашались открыть ему?

Он снова задумался о Модесте. Юноше не было и двадцати лет — весёлый и немного застенчивый, любил играть на флейте. Аврелий вспомнил, как, пойдя навстречу просьбе одной из своих сельских служанок, вызвал его в Рим из городка Пицены, где тот родился.

Прабабушка Модеста, которой исполнилось тогда сто лет — редчайший для рабыни случай, — написала всемогущему хозяину, что служила ему всю жизнь, хотя и ни разу не видела его, и теперь просит позаботиться о своём правнуке. Аврелий ответил тем, что перевёл Модеста с полевых работ на службу в столицу.

Оказавшись ввергнутым в пучину блистательного Города — позолоченного снаружи и ядовитого внутри, — наивный юноша сразу же страстно полюбил его, как человек, который ещё не знал женщины и внезапно встретил богиню.

А Рим, подобно всем женщинам[61], оказался капризным, ветреным, безжалостным и мгновенно вобрал в своё тёмное и горячее чрево юного влюблённого. Где-то он теперь?

Не в силах уснуть, Аврелий неслышно прошёл на половину слуг. В комнате Модеста, которую тот делил с Полидором и Тимоном, никого не было. Его товарищи не смогли спать рядом с пустой кроватью друга и нашли пристанище в другом месте.

В небольшой стенной нише лежал авлос — двойная флейта. Патриций тронул её, спрашивая себя, услышит ли он ещё когда-нибудь игру Модеста. Рядом с инструментом он увидел написанные рукой юноши ноты, испещрённые греческими буквами, которые указывали тональность и темп, и ещё какие-то пометки на полях.

Модест начал заниматься музыкой, как только приехал в город, причём с гораздо большим усердием, чем грамматикой или орфографией.

И действительно, просматривая заметки, сенатор обратил внимание на то, что некоторые дифтонги написаны неверно, а во фразе «В храме на Квиринальском холме» пропущено окончание в последнем слове…

Аврелий вздрогнул — он вдруг понял, что эти слова обозначали место встречи.

— Проснись! — воскликнул он, влетев в комнату Кастора. — Я знаю, где Модест!

И спустя несколько минут они неслышно проскользнули мимо спящего Фабеллия.

На улице стоял собачий холод. Храм находился не очень далеко, но улицы огромного города, раскинувшегося на семи холмах, представляли собой сплошную череду подъёмов и спусков, так что на Квиринальский холм им пришлось взбираться лишь после того, как бегом спустились с холма Ви-минальского.

Патриций не раз спрашивал себя, почему бог, покровитель Рима, этот Ромул Квирин, в храм которого они направлялись, не выбрал какое-нибудь другое, более пологое место, задумав основать вечный город.

Запыхавшись, поднялись они на самую вершину холма. Священной ограде храма было уже три столетия. Но само здание было полностью перестроено во времена Августа, и от первоначального вида на фасаде осталась только памятная доска о Луции Папирии Курсоре[62]. Возле неё Аврелий и Кастор остановились, не зная, что делать дальше.

— Даже если он был здесь, то отсюда мог отправиться куда угодно: к храму Салюс[63], на холм Пинций, на Альта Семиту[64], — предположил секретарь.

— За нами городская стена, он не мог её пересечь, — заметил патриций.

— Почему нет? В Риме больше ворот, чем городских стен! — возразил вольноотпущенник. — С тех пор как Город господствует над миром, мощные оплоты, возведённые Сервием Туллием, оказались совершенно ненужными, потому что враги — те немногочисленные, что ещё оставались, — находились в далёких лесах на севере или на самых дальних восточных окраинах. Зато ни один амбициозный политик никогда не отказывался от искушения прервать эту монотонную линию из красного кирпича, превратившуюся в прибежище для влюблённых и бродячих котов, чтобы возвести красивую мраморную арку со своим именем, высеченным золотыми буквами, на память потомкам.

— Осмотрим хотя бы ту часть, что у нас за спиной, — за воротами, — сказал сенатор, зажигая факел и направляясь к заброшенному бастиону.

— Эй, вы двое! Что вы тут делаете с зажжённым факелом? — услышали они возглас в темноте. — Не знаете разве, что строго запрещено зажигать огонь в лесу?

— О Геракл! Стража! — рассердился Аврелий.

Отряд ночной стражи, созданной для охраны Города от злоумышленников и пожаров, обязан был тотчас арестовать любого человека, заподозренного в пиромании.

Патриций невольно стал искать свой перстень с печаткой, при виде которого стража тотчас рассыпалась бы в извинениях.

— О боги, я оставил его дома, в спальне! — с огорчением обнаружил он.

Стража обычно действовала быстро и решительно, и прежде чем разберутся, кто он такой, сенатора могли продержать в караулке несколько часов, а то и дней.

Внезапно Кастор по-дружески обнял Аврелия за плечи.

— Прости нас, офицер, мы сейчас же погасим свет! — заверил он каким-то игривым тоном, который не понравился сенатору.

— Хм… Не моё дело, конечно, читать морали… Я бы понял, если речь шла о мальчике, но это же взрослый мужчина и, наверное, даже римский гражданин! — с явным неодобрением заметил страж.

— Но он совершеннолетний. И закон не нарушает, — улыбнулся Кастор и, подойдя ближе, что-то шепнул ему на ухо. Аврелий, слишком удивлённый, чтобы как-то реагировать, попытался услышать, о чём идёт речь, спрашивая себя, не лучше ли провести несколько ночей за решёткой, чем прибегать к сомнительным уловкам.

— Ну, в таком случае… Главное, чтобы он не потребовал поменяться ролями! — засмеялись стражники, удаляясь.

— Всё в порядке! — сказал грек, возвращаясь к Аврелию.

— Что ты ему сказал? — недовольно спросил патриций.

— Правду, патрон, — ответил Кастор. — То есть что ты — могущественный сенатор. Конечно, пришлось добавить некоторые вымышленные подробности, чтобы оправдать твоё пребывание в таком тёмном и глухом месте.

— Ты хочешь сказать, что… — с возмущением заговорил Аврелий, но Кастор тотчас прервал его:

— Ну чего ты волнуешься, хозяин! Со времён Тиберия ещё никого не изгоняли из курии за пассивный гомосексуализм!

Патриций схватился за голову: он уже представил себе, как сенаторы будут публично высмеивать отвратительного извращенца, позорящего своим пороком высокое римское собрание!

И Лентуллий теперь наверняка добьется своего. Этот старый ханжа до сих пор злится на Аврелия за интрижку со своей женой и, конечно же, воспользуется случаем: произнесет очередную суровую речь в сенате, обвинив недруга в мягкотелости, несовместимой с суровой мужественностью настоящих римлян. До сих пор подобные обвинения Лентуллия лишь сотрясали воздух, но теперь их будут повторять на каждом углу…

— Негодяй, другого ты ничего не мог придумать?! — вскипел взбешённый сенатор, не сомневаясь, что Кастор сделал это нарочно. — Не мог, что ли, сказать ему, что за женщину был ты? Ты вольноотпущенник, о боги, и никто не увидел бы в этом ничего дурного!

Действительно, в Риме вызывали скандал не столько сексуальные отношения мужчин, сколько роль, которую выполнял в этом тандеме римский гражданин: за пассивное подчинение чужим желаниям он рисковал подвергнуться остракизму.

— Патрон, было бы несправедливо подвергать опасности мою репутацию! — с ангельским видом возразил Кастор. — Да ты не волнуйся, я не открыл им твоё имя. Я назвал твоего коллегу.

— Ну слава богу, — с облегчением вздохнул Аврелий. — И кто же этот несчастный?

— Лентуллий, разумеется, — усмехнулся Кастор.

Вести поиски без факела было очень неудобно, но, хотя стража давно удалилась, Аврелий не желал рисковать. При повторной встрече их уж наверняка арестуют, а после выяснения личности, благодаря коварной проделке Кастора, сенатору придётся навсегда распрощаться с очаровательными матронами и прелестными гетерами.

— Бесполезно, патрон, в такой темноте мы ничего не найдём, — вздохнул грек, присаживаясь на рухнувший когда-то карниз. — Лучше дождаться рассвета и вернуться сюда с подмогой.

Аврелий согласился. С вершины Квиринальско-го холма уже виднелась на востоке заря.

— Ладно, идём домой, — с огорчением проворчал он и стал спускаться по крутому откосу.

Сделав несколько шагов, сенатор неожиданно споткнулся. Помехой оказался не камень и не корни, а нечто мягкое. Протянув руку, он нащупал шерстяную стёганую ткань.

— Зажги факел! — прошептал он и глубоко вздохнул, готовясь увидеть то, что ожидал.

И ещё прежде, чем пламя осветило кустарник, Аврелий узнал в полумраке одну из рукавиц, которые Парис выдавал домашней прислуге. Рядом с ней лежало бездыханное тело…