На следующее утро Аврелий бодрым шагом вышел из небольшой палестры[56] на кливиус Луллиус, что рядом с портиком Ливии, где вместе с Кастором занимался гимнастикой.

— Эта девушка, понимает она то или нет, довольно бесстыжая, если могла так себя повести, — сказал он, направляясь к дому. — И тип вроде Глаука не стал бы долго думать, прежде чем овладеть ею. Марцеллина пользуется совершенно необычной свободой, и у них были все возможности тайно встречаться.

— Ну и что? Не забывай, что Никомед был мужеложцем, — возразил вольноотпущенник, ковыляя следом за ним. — А кроме того, мне очень хотелось бы знать, как тебе удастся увязать сестру Верания с управляющим самой дешёвой баней.

— Марцеллина наверняка ходит в более приличные термы.

— Конечно, патрон. К тому же та баня предназначена исключительно для мужчин.

— Ты, выходит, в ней уже побывал?

— Да, но без всякого толку. Народ там словно воды в рот набрал, и никто не пожелал разговаривать со мной. И всё же я узнал, что у хозяина дела идут плохо, потому что не хватает одного работника в котельной, и нет денег, чтобы купить раба. Добровольно ведь никто не согласится на такую тяжёлую работу, тем более, что возле дверей там стоят два жбана, откуда красильщики и прачки регулярно забирают мочу, которая нужна им для работы. Так что, можешь себе представить, какая вонь там стоит! Когда я вернулся домой, пришлось сразу же омываться. Хорошо ещё, что Туция помогла…

— Ну и ты, конечно, не упустил случая… — заметил патриций.

— Ты прав, что с неприязнью относишься к этой служанке, патрон. Хотя она с радостью прыгнула бы к тебе в постель, если бы ты только дал понять, что хочешь этого.

— И не подумаю, — с улыбкой ответил Аврелий. — Замени меня, Кастор, в качестве моего секретаря.

— Да, я ведь вижу, что тебе больше нравится та, маленькая, нерадивая дикарка, которая даже не смотрит на тебя. Будь осторожен, такие женщины приносят беду! Угрюмая, ни с кем не разговаривает, кроме старого переписчика и слуги Модеста. И, возможно, что именно она последняя видела Глаука живым.

— Глупости. Паконий узнал бы её.

— Ну да! Точно так же, как убийцу, которого видел! — с сарказмом заметил Кастор. — И кто докажет, что это не сам старик перерезал горло бедняге? Мы переворачиваем весь город в поисках какого-то загадочного убийцы, а главный подозреваемый в это время сидит себе спокойно в нашем доме, в таблинуме, и каллиграфическим почерком переписывает любовные стихи!

— Ну посуди сам, Кастор, Паконий был в цепях, так что, если бы он убил Глаука, мы нашли бы в этой каморке орудие убийства. Закованный в цепи, старик при всём желании не смог бы избавиться от кинжала.

— Он мог отдать его сообщнику, хотя бы той же Делии. Мне кажется, это вполне правдоподобно…

— А Лупий в таком случае? А Никомед? — тотчас возразил сенатор, не желая принимать во внимание такую неприятную возможность. — Нет, Кастор, перед нами не одно конкретное преступление, а целая серия связанных друг с другом. Один человек совершил несколько убийств, и все одним и тем же способом!

— Может быть, но на твоём месте я всё-таки расспросил бы кое о чём Делию. У меня впечатление, что эта девушка хорошо владеет ножом… — посоветовал вольноотпущенник и отступил, пропуская хозяина в дом.

Аврелий, для которого в этот день оказалось уже более чем достаточно трупов с перерезанными горлами, уединился в библиотеке со свитком Федра и, читая его сказки, всё более восхищался ими, несмотря на непременную мораль в финале.

«Многим в Риме понравилась бы эта книга, — подумал он, — и, наверное, стоит представить её публике».

— Хозяин, послание от вдовы Ариониллы, — прервал его чтение управляющий, подавая письмо.

Фульвия Арионилла Публию Аврелию Стацию, salutem dicit. [57]

Я хотела бы выкупить двух из тех рабов, которых ты приобрёл недавно. Речь идёт о три-клинарии Теренции, который принадлежал мне прежде, и садовнике Скаполе. Прошу тебя назвать цену, не сомневаясь, что ты не захочешь воспользоваться моим положением беззащитной вдовы. Вале!

— Пупиллий ждёт твоего ответа.

— Пришли его сюда. Я передам ответ устно.

Вскоре в комнату вошёл раб с рыжими крашеными волосами, тот самый, что так досаждал Аврелию на невольничьем рынке. Он был грузный и мускулистый, но, несмотря на это и громкий зычный голос, в его осторожных движениях, бегающих глазах и боязливости, с какой тот остановился на должном расстоянии от патриция, сквозило что-то жалкое.

— Я вижу, что Арионилла хотела бы выкупить двух моих слуг. К сожалению, твоё вмешательство тогда на аукционе повысило их стоимость.

— Госпожа охотно возместит её, — заверил Пупиллий.

«Услугами садовника женщина и так пользовалась почти бесплатно, — рассудил сенатор, — значит, по-настоящему её интересует Теренций».

— Могу уступить Скаполу. Триклинария предпочитаю оставить себе, — сказал он внимательно наблюдая за реакцией посредника.

— Но именно его госпожа Фульвия хотела бы приобрести прежде всего! — возразил Пупиллий.

— Скажешь своей хозяйке, что, если она хочет обсудить это, пусть сама придёт сюда, и одна, — ответил Аврелий. Он рассчитывал, что, повидавшись с ней наедине, предостережёт наивную матрону от мошенничества ловкого пройдохи!

— Госпожа слишком дорожит своим добрым именем, чтобы выходить без сопровождения, — с огорчением заметил слуга и хотел было удалиться.

— Подожди-ка, Пупиллий, — остановил его сенатор и перешёл к самому главному: — Мне говорили, что ты был очень дружен с Никомедом, значит, было бы вполне естественно, если ты хотел бы найти и наказать его убийцу.

Захваченный врасплох, раб вздрогнул, и Аврелий подумал, не это ли тот самый отвергнутый любовник, которого он ищет.

— Я умолял его остаться в тот вечер со мной, но он не послушался, — пробормотал Пупиллий, и губы его задрожали. — Он был бы жив, если бы Теренций не позволил ему уйти, желая разлучить меня с ним!

— А его самого тоже не было дома в ту ночь? — спросил Аврелий, рассчитывая, что накопившиеся обиды раба помогут ему добраться до истины.

— По правде говоря, не знаю, — признался Пупиллий. — Как управляющий, он мог уходить из дома, когда вздумается.

—. Отчего же Италик вдруг решил продать такого ценного слугу? Можешь объяснить это?

— Сенатор, не ставь меня в неловкое положение своей просьбой рассказать о семейных делах незнакомому человеку. Спроси об этом госпожу! — возразил Пупиллий, нахмурившись, но Аврелий заметил, как тот осмотрелся, словно соображая, какое можно получить вознаграждение за свой донос.

— Сколько? — сухо спросил Аврелий, зная по опыту, что купить можно всех. Некоторых — самых скаредных — обычными деньгами, иных другой монетой: славой, амбициями, роскошью, иногда даже любовью. — Поспеши, пока я не передумал! — коротко отрезал он.

Пупиллий не решался, опасаясь запросить слишком много и в то же время боясь упустить редкий случай.

— Тридцать сестерциев! — решился наконец он и затаил дыхание в ожидании ответа патриция.

— Я дам тебе половину и то лишь, если твои сведения того стоят, — пообещал Аврелий, и Пупиллий охотно согласился.

— Хозяину очень не нравилось, что Теренций взял в свои руки все дела. Он считал, что тот оказывает слишком большое влияние на хозяйку, а та в свою очередь, как бы это сказать, чересчур ласкова с ним.

«Час от часу не легче! — подумал Аврелий. — Возможно, кристальной честности триклинарий заменил хозяина не только в торговых делах, но и в супружеской постели».

— А какое отношение ко всему этому имел твой Друг?

— Это он написал хозяину и рассказал, что происходит в доме. Надеялся, конечно, на вознаграждение. Пока он был со мной, ему не нужны были деньги, но потом стал бывать у проституток, и того, что платила ему Фульвия, уже не хватало.

Аврелий насторожился. Что, если Никомед, как, наверное, и Глаук, был убит именно потому, что слишком много знал? Что может быть проще для немолодой влюблённой матроны, чем попытаться избавиться от ненужного мужа и неудобного свидетеля?

— Как умер Италик? — спросил он, с интересом ожидая ответа.

— На него наехала телега в Нарбонской Галлии, — ответил Пупиллий, и патриций мысленно зачеркнул это ответвление на карте той извилистой дороги, которая должна в результате привести его к решению запутанного дела.

— Теперь, — продолжал раб, — когда она осталась без мужа и без Теренция, дела у неё идут совсем плохо. Я работаю с утра до вечера, помогая хозяйке, но годы дают себя знать, и с тех пор, как погиб Никомед, я только и думаю о нём, даже больше, чем прежде. Мне кажется, это было лишь вчера, когда Италик привёл в дом маленького испуганного раба — четырнадцатилетнего мальчика, курчавого, взлохмаченного, с опухшими от слёз глазами. Какой же он был очаровательный! Вспоминаю, как он был счастлив, когда я впервые повёл его смотреть на акробатов в септе Юлия[58] и купил ему сладостей. Днём мы работали, а вечером обычно вместе играли.

— В латрункули? — строго спросил Аврелий.

— Да нет, в кости. Я никогда ничего не мог понять в этих латрункули.

— А Никомед, наверное, понимал?

— Может быть. Он был умный и мог бы научиться, если бы захотел, но последнее время он всё чаще пропадал в публичном доме, и не думаю, что ходил туда играть в латрункули, — вздохнул Пупиллий.

Аврелий с сочувствием посмотрел на него: жалкий человек, уже в годах, снедаемый страстью к мальчику, который, повзрослев, понял, что он не таков, каким его хотели видеть, бросил старого покровителя и превратился в заядлого посетителя публичных домов.

— И в какой лупанарий ходил Никомед? Не притворяйся, будто не знаешь, Пупиллий. Ведь наверняка не раз следил за ним!

— Это верно. Я ждал, пока он выйдет оттуда, и сразу мчался домой, чтобы он меня не заметил. Я сделал это и в тот, последний вечер! — с сожалением произнёс он. — Это публичный дом в переулке Корто, за портиком Помпея.

— Не знаешь ли, что за кожаный мешочек нашли у него в руке? — спросил сенатор, передавая ему пятнадцать монет, которым явно суждено будет скоро исчезнуть в карманах нескольких эфебов на Эсквилине.

— Он был пуст, — тихо произнёс Пупиллий. — В то утро после целой ночи поисков под дождём, найдя его мёртвым, я заглянул в этот мешочек. Я давно заметил его у Никомеда на груди и надеялся, что он держит в нём какой-нибудь мой подарок, — пробормотал он со слезами на глазах.

Аврелий смотрел, как старый раб, сгорбившись, уходит. Мог ли он быть загадочным убийцей? Если в основе этой цепи преступлений лежал гомосексуализм, то Пупиллий со всеми своими очевиднейшими склонностями больше всего подходил на роль преступника.