Сенатор Стаций остановился у портика Вепсании, притворившись, будто рассматривает изображение карты всего известного мира, которую Август велел поместить там в честь сестры военачальника Агриппы.

Дом Марцелла Верания находился поблизости, и патриций посматривал на дверь в надежде на случайную встречу с Марцеллиной или её женихом.

Он выбрал этот день потому, что издатели Созии проводили в это время ежемесячный аукцион, который страстный библиофил точно не пропустил бы. А в отсутствие словоохотливого хозяина дома можно было надеяться, что кто-то позволит себе какие-нибудь откровения. За неимением лучшего Аврелий готов был довольствоваться даже разговором с Арсакием, тощим как скелет рабом-парфянином, который выполнял в этой бережливой семье функции мастера на все руки.

Патриций не решался подойти к дверям. Было уже далеко за полдень, а ведь, прежде чем являться с визитом, полагалось прислать слугу с сообщением о своём прибытии.

Но когда заметил, что небо хмурится и порывы ветра стали пробирать его до костей, всё же решил нарушить этикет и постучал в дверь висящим рядом с ней молотком. Ему открыл унылый, как всегда, Арсакий. За ним виднелся коридор, темнее мрачной пещеры Персефоны[54]. Из перистиля между тем доносились весёлые возгласы и взрывы смеха. К счастью, молодёжь была дома.

Ведомый Арсакием, этим живым трупом, Аврелий оказался перед Друзием и Марцеллиной, игравшими во дворе, над которым уже нависли свинцовые тучи. Девушка, не обращая внимания на присутствие жениха, подоткнула одежду, словно служанка на ферме, и издавала радостный крик всякий раз, когда тряпичный мяч попадал ей в подол.

Друзий, со своей стороны, участвовал в игре со снисходительным безразличием, словно смирившись с этой детской вознёй только для того, чтобы доставить удовольствие невесте.

Слегка улыбаясь, Аврелий полюбовался на этого мальчика, всеми силами старающегося выглядеть старше, и невольно вспомнил себя в том же возрасте. Когда ему только-только исполнилось семнадцать лет, он оказался обременённым тяжёлой ответственностью отца семейства и исподтишка, с высокомерием и в то же время с завистью, наблюдал за беззаботными сверстниками, которые бездельничали, кидая орехи в луну, нарисованную мелком на тротуаре.

Марцеллине, однако, исполнилось уже двадцать лет, возраст, когда многие женщины, побросав кукол и игры, становились матерями семейств. И всё же брат, видимо, считал сестру ещё недостаточно взрослой для замужества…

— Позвольте? — произнёс патриций и сразу же прошёл на середину двора, чтобы взглянуть на отпечатки подошв. К сожалению, молодые люди были в домашней обуви, которая не оставляла следов на мягкой земле.

— Очень рада видеть тебя, сенатор! — радостно воскликнула девушка, в то время как Друзий постарался поскорее придать себе строгий вид, смутившись, что его застали за таким баловством, которое никак не украшает серьёзного мужчину.

— Жаль, что не могу составить тебе компанию, но у меня сейчас встреча с преподавателем греческого языка, — извинился юноша, быстро отбросив мяч и подхватив сумку с книгами.

— Разве ты не ходишь в школу? — удивился патриций.

— Плата за обучение очень велика, а мой опекун нашёл одного клиента, который готов заниматься со мной бесплатно в обмен на некоторые услуги. Я хожу к нему каждый день, но, поскольку ничего не плачу, не могу сам назначать время занятий, — объяснил Друзий.

Аврелий нахмурился: неужели денежные дела Сатурниев были настолько плохи, что вынуждали прибегать к подобной экономии? Или же Марцелл Вераний так бесстыдно пользовался своей властью опекуна, что даже лишил своего протеже возможности получить нормальное образование?

— В таком случае я приду в другой раз, — решил он, направившись было к выходу.

— Нет, сенатор, не уходи! — воскликнула девушка. — Я побуду с тобой до возвращения брата, — предложила она.

Патриций заколебался. Мужчине оставаться наедине в одной комнате с девушкой на выданье считалось неприличным, даже скандальным.

С другой стороны, одна из самых укоренившихся его привычек побуждала всегда действовать вразрез с общепринятыми правилами, нисколько не беспокоясь о возможных пересудах.

Но сейчас ему не очень-то и хотелось нарушать приличия. Дом выглядел унылым, неприветливым. Кроме того, ему казалось, что это не тот случай, когда стоит вызывать недовольство ревнивого брата из-за женщины, которая нисколько не интересует его. Да и самому Друзию это, конечно, тоже вряд ли понравилось бы.

К большому удивлению Аврелия, жених, напротив, горячо поддержал предложение.

«Разумеется, на страже останется Арсакий», — подумал Аврелий, наконец согласившись. К своему удивлению, он вдруг увидел, что парфянин надел сапоги и, взяв у Друзия сумку с книгами, собрался проводить его на урок.

— Будь здоров, сенатор. Надеюсь, что скоро снова навестишь нас, — громко произнёс Друзий, удаляясь, но как только Арсакий вышел за дверь, он быстро приблизился к Аврелию, торопливо шепнул: «Мой отец был убит!» — и быстро вышел вслед за слугой.

А Марцеллина между тем, позабыв о холоде, так и не поправив подоткнутую для игры одежду, прошла в таблинум и расположилась на уютной лежанке.

— Слава богу, я думала, он уже никогда не уйдёт! — сказала она, улыбаясь, и нетерпеливым жестом сбросила столу[55], нисколько не беспокоясь о том, что при этом слегка обнажилась её грудь.

— Тебе знакомы латрункули? Может, сыграем партию? — предложил Аврелий, заметив на столе шашечную доску. И, не ожидая ответа, открыл шкатулку с шашками.

— Ты же не станешь уверять меня, будто любишь ломать голову над этой штукой? — удивилась Марцеллина.

Патриций закрыл футляр, успев взглянуть на шашки из тёмного, блестящего дерева и убедиться, что на них не было ничего красного.

— Я умею играть только в кости, — призналась девушка. — Брат играет иногда в латрункули с Друзием, но не получает удовольствия, потому что мой жених слишком дотошный и долго думает над каждым ходом.

«Чрезмерная осторожность довольно необычна для молодого человека, — решил патриций. — Очевидно, Друзий не любит проигрывать…»

— Он в самом деле такой серьёзный? Мне так не показалось, когда я вошёл сюда!

— Да, действительно развлекался, хотя притворялся, будто делает это, чтобы доставить мне удовольствие. Но как только появился ты, он сразу же принял свой обычный суровый вид. Он всё время беспокоится о том, какое производит впечатление, поэтому редко берёт меня с собой куда-нибудь. Мало того, что меня привязали к этому ребёнку, так ещё и оказалось, что он держится словно строгий сенатор! — фыркнула Марцеллина.

— Ты хочешь сказать, как я? — рассмеялся Аврелий.

— О нет, ты совсем не строгий. Напротив, я нахожу тебя очень эротичным. Ну, иди сюда и развлеки меня! — попросила она, похлопав рукой рядом с собой.

Патриций поднял бровь, соображая, как понимать подобное приглашение. В этой просьбе, высказанной с такой прямотой, в той непринуждённости, с какой Марцеллина закинула ногу на ногу и откинула назад волосы, не было ни малейшего следа коварства. Чистые глаза девушки смотрели на него с искренностью ребёнка, ожидающего приятного подарка.

Аврелий растерянно огляделся, спрашивая себя, как поступил бы в подобной ситуации авантюрист вроде Глаука, привыкший пользоваться любой женской слабостью.

— Так что же ты? Отчего не идёшь ко мне? — настаивала она.

«Возможно ли, — удивился про себя патриций, — чтобы в этом доме не было больше ни одного слуги, служанки или хотя бы какой-нибудь дряхлой кормилицы, которая охраняла бы добродетель неосторожной девочки?»

— Мне очень нравится разговаривать с тобой. Брат разводит всегда такую скуку, — продолжала Марцеллина, — а у тебя в домусе, напротив, собирается столько интересных людей. Спорю, что в том зале, где мы ужинали, ты устраиваешь чудесные званые вечера, с танцовщицами, жонглёрами и всем прочим.

— В следующий раз приглашу тебя, — пообещал сенатор.

— Не стоит. Вераний всё испортит, — скривилась девушка. — Скажу честно: он хороший брат и любит меня, только иногда такой зануда, что умереть можно…

Аврелию, которому всё это уже порядком надоело, показалось, будто он разговаривает с ребёнком, а не со взрослой женщиной, и он задумался о том, не означают ли эти наивные уловки всего лишь желание расположить к себе собеседника.

Он вдруг почувствовал себя крайне неловко, и ему захотелось уйти.

— Мне пора, — стал он прощаться, притворившись огорчённым, но тут комнату озарил ослепительный свет.

— О боги! Молния! — Девушка в испуге вскочила с лежанки, и тут же от громкого удара грома закачалась висящая на стене масляная лампа. — О, не оставляй меня, я жутко боюсь грозы! — дрожа от страха, попросила она.

Патриций приблизился к ней, удивившись в то же время, что ситуация нисколько не радует его. Новая молния разорвала темноту.

— Не бойся, — произнёс Аврелий, желая успокоить девушку, а она вдруг бросилась ему на грудь и спрятала лицо в складках плаща. Потом подняла голову и, не открывая глаз, робко прикоснулась своими губами к его губам.

Аврелий отбросил сомнения и смущение.

«Добродетель, в конце концов, тоже имеет свои пределы», — сказал он себе и уже готов был ответить Марцеллине менее целомудренным поцелуем, как дверь распахнулась и в комнату влетел Вераний с горой свитков, которые пытался прикрыть широкими полями своей шляпы, и замер на пороге, с изумлением глядя на представившуюся ему картину.

Мгновением раньше Аврелий, услышав звук открываемой двери, успел быстро отстраниться от Марцеллины и сейчас лихорадочно перебирал в памяти обширный репертуар возможных объяснений, которые могли бы оправдать мужчину в глазах отцов, мужей и ревнивых братьев в самых компрометирующих ситуациях.

Но придумать убедительную версию для этого вымокшего поддождём толстяка оказалось трудно. Поэтому сенатор предпочёл промолчать и придать себе перед братом Марцеллины вид невинного человека, которому не в чем упрекнуть себя.

Вераний, в свою очередь, почти сразу пришёл в себя от изумления.

Он молча положил свитки на стол и с угрюмым видом направился к патрицию.

— Это какое-то недоразумение, я… — пробормотал сенатор, но Марцелл едва не обрушился на него всем своим весом, грубо схватив за руку.

— Ты только посмотри, какие великолепные книги я нашёл, Публий Аврелий! Иероним Родосский, представляешь? И Никандр, практически нетронутый!

Патриций пробормотал какие-то поздравления, не рискуя взглянуть хозяину в лицо, и принялся внимательно рассматривать книги. Краем глаза он заметил, что девушка забрала с ложа свою столу и со смиренным вздохом покинула комнату.