Прогуливаясь по своему огороду, Аврелий размышлял об этой загадочной шашке, как вдруг ему показалось, будто на него летит какое-то страшное крылатое чудовище. Через секунду, оправившись от изумления, он понял, что гарпия, которая привиделась ему в небольшом просвете между вечнозелёными растениями, представляет собой варварски истерзанный секатором куст.

— О Плутон, что случилось с моим самшитом? — воскликнул он в растерянности.

Парис, следовавший за хозяином, объяснил, подавляя смех:

— Скапола устроил ему небольшую стрижку, патрон… Он мастер топиарии, вот и придаёт кустарникам разные формы.

— Это что же, теперь мы должны терпеть этот кошмар у нас?

— Мне пришлось, хозяин, позволить ему по-орудовать здесь, чтобы спасти остальной сад. Вчера он трудился тут весь день и был очень доволен.

— Можно ведь умереть от испуга, если вдруг увидишь такое в темноте… — рассердился патриций. — Эй, взгяни-ка сюда! — воскликнул он, наклонившись и рассматривая свежие отпечатки сандалий на рыхлой почве.

Одни следы отпечатались сильнее, другие менее явно, но на всех присутствовала какая-то странная завитушка.

— Кто здесь обычно бывает? — с волнением спросил он.

— Только рабы, хозяин: естественно, садовник, а также те, кто работает в кладовке и в прачечной, — ответил Парис, указывая на служебные постройки.

Аврелий принялся внимательно рассматривать следы. Их оказалось много, они тянулись от экседры[51] до склада в глубине двора, но при этом не все были одинаковые — отпечаток левой ноги всегда четче и глубже, словно оставивший эти следы хромал.

— Принеси-ка мне сюда рабочую обувь Скапо-лы, — велел Аврелий управляющему.

Парис принёс ему пару сандалий, которые Аврелий купил у трудолюбивого Сеттимия, и показал хозяину подошвы. На них был выдавлен личный знак мастера в виде буквы «С».

«Значит, следы на месте преступления оставлены не этой обувью», — подумал Аврелий. Но это никак не снимало подозрений с садовника, у которого, несомненно, была и другая пара. Откуда же взялись другие следы, которых так много, будто по огороду несколько часов разгуливал целый легион?

В малом таблинуме поэт Федр и переписчик Паконий трудились над новой книгой. Изящными и уверенными движениями старик заполнял приколотые булавками к столу страницы, держа под рукой инструменты, необходимые мастеру его дела: нож для заточки пера, пемзу, губку для стирания. Не хватало только свинцового грифеля, с помощью которого обычно размечались линии для будущих строк на листе — судя по всему, Паконий был настолько опытен, что это ему не требовалось.

— Как продвигаются дела? — поинтересовался Аврелий, взглянув на переписчиков. — Вижу, что хорошо. Помпония будет в восторге, — с удовлетворением продолжал сенатор, который решил наконец подарить славной матроне книгу Проперция. — Паконий, не знаешь, слышал ли Глаук о печальном предсказании, которое было сделано Сатурнию? — спросил он переписчика.

— Не думаю, хозяин. Мы вместе занимались перепиской одной книги, когда старый господин заболел. Глаук сказал бы мне, если бы что-то знал.

— Кстати, Федр, а ты сам сейчас что-нибудь сочиняешь? — заинтересовался патриций.

— Пишу сказки, патрон, в духе Эзопа.

— Может, дашь почитать? — попросил Аврелий.

— Конечно, у меня как раз есть с собой экземпляр! — воскликнул поэт.

Он уже давно носил с собой свиток, надеясь на подобный случай: если какому-нибудь богатому патрицию понравятся его сказки и он захочет устроить их публичное чтение…

Аврелий взял свиток и только собрался развернуть его, как в комнату, словно орёл в загон для ягнят, влетел Кастор.

— Хозяин, есть новость!

Федр бросил на него свирепый взгляд — надо же, как не вовремя появился этот надоедливый грек!

— Помнишь Пупиллия, раба Фульвии Арио-ниллы, который конкурировал с тобой на аукционе? Я узнал кое-что очень интересное и о другом работнике из того же дома!

— И это всё? Я уже знаю, что одно время там служил Теренций.

— Тогда ты в курсе и всего, что касается Никомеда, — рассердился грек. — Вижу, я тебе совершенно не нужен!

— Сядь! — приказал патриций, жестом велев виночерпию налить вина. — Ну, рассказывай, что собой представляет этот Никомед!

— Лучше сказать — представлял. Он был рабом Марка Италика, а несколько месяцев назад Никомеду перерезали горло!

— Третье преступление, — отметил патриций. — И на этот раз, судя по твоему рассказу, убийство Никомеда как две капли воды похоже на убийство Глаука… Ну-ка, давай поподробнее, что там случилось.

— Хозяин раба Марк Италик — купец, торговавший изделиями из кожи. В тот момент его не было в Риме. Ты ведь знаешь, что у нас выделкой кож занимаются всё меньше — дорогой и качественный товар везут с Востока, а более простой покупают в Галлии или Иберии, где работа стоит много дешевле. Италик, человек в годах, устал без конца разъезжать и почти целый год жил в Нар-бо Марциусе[52], поручив жене Фульвии Арионил-ле вести дела в городе. Арионилла тогда прибегла к помощи Теренция, назначив его управляющим и старшим над рабами. Он-то и разрешил в тот роковой вечер Никомеду выйти из дома. В дверях его задержал Пупиллий, заклиная не уходить.

— Он что-то знал? — спросил Аврелий.

— Возможно, хозяин. Но может быть, это всего лишь уловка отвергнутого любовника. Между ними раньше были нежные отношения, а теперь более взрослый Пупиллий никак не мог смириться с тем, что мальчик вырос и не хочет больше его знать. Все подумали, что у Никомеда появилась новая связь, и не удивились, что он долго не возвращается. А утром парнишку нашли на берегу Тибра в луже крови. В руках у него была…

— Шашка из латрункули! — предположил Аврелий.

— Нет, кожаный мешочек. Пустой, — опроверг его догадку Кастор.

— Проклятье, я так надеялся! Ты хоть знаешь, когда овдовела Фульвия Арионилла? — спросил расстроенный сенатор.

— Вскоре после убийства Никомеда. Она продала предприятие мужа и открыла небольшой питомник декоративных растений, где вела хозяйство с помощью нескольких рабов.

— Питомник, вот как? Очень хорошо, у нас в доме как раз есть превосходный садовник: предложи уважаемой матроне его услуги! — подхватил мяч Аврелий, обрадовавшись, что нашёл способ занять делом своего информатора и заодно спасти от секатора любимые кусты.

Спустя некоторое время после ухода секретаря патриций вызвал к себе Теренция. Тот долго стоял с подобострастным, по обыкновению, выражением лица, пока хозяин пристально смотрел на него. «Хитрец, — думал Аврелий, — воспользовался отсутствием хозяина и, обдурив его пожилую, бестолковую жену, запустил лапу в семейную казну. Кто знает, сколько он украл у этого несчастного купца во время его постоянных отлучек».

— Выходит, ты жил в том же доме, что и Никомед, которого убили, и ничего не сказал мне? — строго произнёс сенатор.

— Но ты же не спрашивал об этом, хозяин. Было бы нарушением всех правил, если бы хороший слуга взял на себя инициативу подобного рода, — оправдывался Теренций.

— Да, конечно, хороший слуга… А ведь ты, говорят, один из лучших: покорил даже самого придирчивого из всех управляющих Париса, который назначил тебя своим помощником. У Сатурния ты тоже руководил слугами, а в доме Марка Италика стал просто незаменимым… — намекнул Аврелий.

— В самом деле, госпожа Фульвия Арионелла, супруга Марка, очень доверяла мне, — не без гордости признался Теренций.

— Однако несколько меньше доверял её муж, — возразил патриций. — Разве он не поспешил продать тебя, как только вернулся на родину?

Триклинарий с равнодушным видом развёл руками.

— Ладно, Теренций, ясно же, что, когда мы нашли труп Глаука, ты, зная о Никомеде, сразу же связал эти убийства! — рассердился патриций.

— И в самом деле, хозяин, я подумал, что убийство совершила одна и та же рука, — признался триклинарий. — Но я не позволил себе ни с кем поделиться своим подозрением.

— Потому что это тебя не касалось, — с иронией произнёс сенатор.

— Вот именно, хозяин, — вполне серьёзно ответил Теренций.

— Или, может быть, потому, что ты единственный, кто был связан с обеими семьями, где произошли убийства? — коварно поинтересовался Аврелий.

— Это не так, хозяин. Сатурний хорошо знал Италика, он покупал у него кожу для футляров, не говоря уже о том, что Марцелл приходил к нам выбирать обложки для книг. Кроме того, когда Арионилла купила питомник, издатель одолжил ей на время Скаполу в качестве чернорабочего.

— Выходит, ты просто идеальный триклинарий, — сказал Аврелий, нисколько не убеждённый, — верный слуга, которому совершенно нечего скрывать. Скажи мне в таком случае, где ты научился всем этим тонкостям, которые приводят в неописуемый восторг моего управляющего? Не у повара же и не у издателя… Парис утверждает, что ты ведёшь себя так, словно обслуживаешь званый ужин у самого Цезаря.

Ты чем-то недоволен, господин? Я тебя чем-то не устраиваю или как-то огорчил? — спросил расстроенный Теренций.

— Нет, о Геракл, ты даже чересчур великолепен!

— У каждого свои недостатки, — скромно признал триклинарий.

— Ты выглядишь слишком спокойным, Теренций, для человека, который видел, как убивали твоего друга и напарника. Не думаешь ли ты, что в следующий раз очередь дойдёт и до тебя? — спросил Аврелий, недовольный самообладанием слуги, который, похоже, достиг той бесстрастной отстраненности, до какой ему самому, несмотря на давнее увлечение эпикурейством, было ещё весьма далеко.

— Это судьба решает за нас. Было бы нелепо противостоять её желаниям, — спокойно произнёс Теренций.

«Боги Тартара! Сейчас он начнет цитировать Парменида[53]!» — испугался сенатор, для которого иметь двух рабов-философов было уже слишком.

Невозмутимый триклинарий под своим олимпийским спокойствием, безусловно, что-то скрывал, причём нечто весьма существенное. Важно найти трещинку в его твёрдой броне и узнать, что именно.

— Теренций, а ты умеешь играть в латрункули? — неожиданно спросил Аврелий.

— У меня остаётся очень мало времени после выполнения всех своих обязанностей, хозяин, и я предпочитаю уделять его чтению хороших книг. Думаю, однако, что если бы понадобилось, я мог бы быстро научиться этой игре.

— Не сомневаюсь, — пробурчал Аврелий, с раздражением отпуская высокомерного раба.