Два дня спустя Аврелий отправился с визитом к Юлию Канию, знаменитому философу-стоику, а также чемпиону Рима по латрункули.

Едва он вошёл в большой домус возле Эсквилин-ских ворот, как сразу же очутился среди множества самых разных людей — от знаменитого сенатора до разбогатевшего вольноотпущенника, от новоиспечённого всадника до поэта, стремившегося при посещении знаменитого мыслителя завести полезные знакомства. И все — кто из интереса, кто из желания понравиться хозяину — играли в латрункули. Слуга, необыкновенной красоты юноша, повёл сенатора за собой.

Три огромных зала почти полностью были заставлены большими столами с десятками шашечных досок. Хозяин дома расположился возле мраморного стола, в центре которого находилась шашечная доска из 60 клеток, инкрустированная полудрагоценными камнями — малахитом, яшмой, агатом, родонитом, лазуритом…

Повсюду — на столах, скамьях, на обитых стульях со спинкой — лежали чёрные и белые шашки, готовые броситься в атаку на противника, ведомые сложной и хитрой стратегией своего полководца.

— Вот увидишь, учитель, ты побьёшь Мага в несколько ходов! — донесся до Аврелия возглас Вибенны, любимого ученика Кения.

— Хотя мой противник и называет себя Магом, ему понадобится отнюдь не волшебство, чтобы победить меня! — заявил философ, и его поддержал одобрительный гул присутствующих.

— Жду не дождусь узнать, кто это! — воскликнул один из них. — Возможно, всё тот же Пизоний, жаждущий взять реванш.

— Нет, Пизоний непременно явился бы при свете дня, — возразил Каний, — а мой загадочный противник обещает явиться в маске и снять её только в случае победы.

— В таком случае это может быть какая-то важная особа, возможно трибун или консул… А то и Цезарь собственной персоной! — предположил кто-то из всадников.

— Ну что ты! Хорошо, если Клавдий умеет играть хотя бы в кости! — ответил чемпион. — А шкатулку с шашками только кладёт под голову, когда засыпает, выпив лишнего.

— Бедняга окончательно поглупел, наверное, от тяжести рогов, которые наставила ему Мессалина! — засмеялся Вибенна, слащавый молодой человек, известный на весь город своим бесстыдным женоподобным поведением. Аврелий прикусил язык, заставляя себя промолчать. Ему неприятно было слышать, как оскорбляют подобным образом его старого друга, но он понимал, что любое вмешательство в защиту императора будет воспринято этими фальшивыми мудрецами как проявление низкопоклонства.

В некоторых кругах, особенно среди интеллектуалов, стало модным плохо отзываться о Цезаре. Это позволяло легко заслужить себе славу свободомыслящего человека, и при этом безо всякого риска — ведь Клавдий, в отличие от своих предшественников, был весьма снисходителен к любителям позлословить.

— У старого пьяницы скоро лопнет печень, и тогда нам наконец не придётся выслушивать эту его скучнейшую «Историю этрусков», — заявил Вибенна.

— Тебе в самом деле так не нравится эта книга? — не в силах больше сдерживаться, с вызовом спросил сенатор. — Я, напротив, нахожу её очень интересной, особенно то место, где он пишет про твоего деда — раба, который сумел так понравиться хозяину, оказывая ему разные услуги, что тот усыновил его. С другой стороны, известно, что некоторые склонности передаются по наследству.

— Мой дед — раб? Да я из древнего этрусского рода! — возмутился побледневший юноша.

Но некоторые уже ухмылялись, толкая друг друга в бок: придут домой, сразу кинутся листать книгу Цезаря, чтобы убедиться в справедливости этой новости.

— На вашем месте я не стал бы говорить плохо о божественном Цезаре в присутствии Публия Аврелия Стация, — ехидно посоветовал кто-то из окружающих. — Это сразу же станет известно на Палатинском холме…

— Разумеется, если только ты сам не поспешишь сообщить это советнику Палланту, когда придёшь целовать ему руку, умоляя о пенсии! — язвительно заметил Аврелий.

— Ну, ну, друзья, не ссорьтесь в моём доме! — миролюбиво вмешался Юлий. — Сенатор мой гость, и очень желанный. Что привело тебя ко мне, Публий Аврелий? Знаю, ты иногда проводишь время за шашечной доской.

— Ну, мне, конечно, не сравниться с тобой, — неохотно согласился патриций, которому приятно было бы погасить саркастическую улыбку чемпиона. — Более того, хотелось бы знать, найдётся ли у тебя достойный противник в городе.

— Есть некто Маг, который заявляет себя таковым, но он ещё должен доказать это. А что касается остальных, то позволю себе нескромно заметить, что в Риме нет никого, кто способен победить меня с тех пор, как умер Барбатий.

Аврелий насторожился: Дидий Барбатий был первым владельцем Делии.

— Он любил играть в латрункули? — спросил патриций.

— Он-то и познакомил меня с этой игрой, когда я ходил в его школу философов-стоиков. В его доме играли все — близкие, друзья и даже рабы.

— В таком случае, может быть, кто-нибудь из них и бросил тебе вызов? — сказал Аврелий, думая о служанке.

— Раб — чемпион Рима по латрункули? Это смешно! — с презрением отозвался Вибенна. — В этой игре каждый ход требует сложнейшего расчёта, на который не способен ни один раб!

— Друг мой, не забывай, что даже Платон, как и многие другие выдающиеся люди, был продан в рабство, — мягко заметил ему Юлий Каний и велел виночерпию, красавцу Аристиду, налить ему ещё вина.

Патриций с интересом посмотрел на хозяина, спрашивая себя, зачем такому образованному, утончённому человеку, как он, понадобилось окружать себя мерзкими подхалимами, способными только угодничать и лебезить.

— Барбатий — дилетант в сравнении с тобой, маэстро! — льстиво заметил другой ученик. И чемпион вместо того, чтобы одёрнуть его, милостиво согласился.

Аврелий больше не мог этого терпеть. «Будь здоров!» — бросил он хозяину, высокомерно кивнул остальным и направился к дверям, но на пороге едва не столкнулся с виночерпием Аристидом, который вбежал, размахивая свитком и крича:

— Хозяин, хозяин! Ещё один вызов от Мага!

Сенатор вернулся в зал и протиснулся между гостями, окружившими философа. Когда сломали печать и развернули папирус, из него выпала деревянная шашка с тремя красными полосками — точно такая, что была у Глаука.

«Совпадение, — подумал Аврелий, — или подпись убийцы?»