На другой день вечером Аврелий, нервничая, прохаживался по столовой и вносил последние дополнения в её убранство. Юния Иренея, знаменитый математик, привыкшая делить стол с властителями и императорами, приняла приглашение патриция, и ему, конечно, не хотелось ударить в грязь лицом.

До её прихода оставалось совсем немного времени, и Аврелий убедился, что всё приготовлено как надо.

— Боги небесные, а эти что тут делают? — воскликнул он, увидев нескольких музыкантов, настраивавших инструменты.

— Это я пригласил их, чтобы услаждать вашу беседу, — объяснил Кастор, который руководил подготовкой ужина.

— Да ты с ума сошёл! Иренея придёт побеседовать о философии, а ты притащил сюда музыкантов! Последи лучше, чтобы виночерпии пощедрее подливали вина!

— Как угодно, патрон, — ответил грек, пожав плечами, в то время как рабы объявили о прибытии гостьи.

Сенатор поспешил встретить знаменитую учёную даму со всеми подобающими почестями, сразу же показав, что готов угодить ей во всём как нельзя лучше.

Некоторая неловкость, возникшая было поначалу, прошла, и ужин начался. Принявшись за жареные луковицы, Публий Аврелий и Юния Иренея обнаружили, что бывали в одних и тех же городах, расправляясь со свиной вырезкой, поговорили как старые друзья о книгах, философии, искусстве и путешествиях, когда же добрались до булочек с кунжутом, патриций рискнул поинтересоваться:

— А что ты скажешь о Камилле?

Равнодушный тон Аврелия не обманул проницательную собеседницу. Она ответила:

— Эта девушка, наверное, так очаровала тебя, сенатор, что даже в моём обществе интересуешься ею…

— А может быть, Камилла интересует и тебя? — не без некоторой досады спросил Аврелий.

— Глупый римлянин! — рассмеялась Иренея, нисколько не обидевшись. — Вы, квириты, кичитесь широтой своих взглядов, а на самом деле остаётесь «неисправимыми катонами»!

— Прошу прощения, с моей стороны это, конечно, непростительно, — смиренно согласился патриций.

— Более того, сенатор, — продолжала Иренея, — ты всё не так понял: моей любимицей была не Камилла, а её сестра Лучилла… Я часто замечала во время занятий, как внимательно она смотрит на меня, словно пытается что-то прочесть в моей душе, открыть какой-то сокровенный секрет. И очень скоро я поняла, что испытываю к ней странное влечение, чего никогда не случалось прежде. Я всеми силами пыталась скрыть его, но Лучилла всё равно догадалась и воспользовалась этим, а ведь ей было тогда всего шестнадцать лет… Когда же она убедилась наконец, что я не только не добиваюсь её расположения, а, наоборот, стремлюсь избежать его, она набросилась на меня, словно зверь. Помнится, в то время как раз какой-то ученик обвинил в домогательствах её отца. Она могла сделать то же самое и со мной, угрожала мне. И тогда я бросила всё и вернулась в свой родной Коринф, потом принялась путешествовать: Эфес, Антиохия, Цезарея, Александрия… «Лучилла была маленькой очаровательной змейкой, но вообще-то мне не на что жаловаться, со мной всё обошлось.

— А с другими нет? — спросил Аврелий, восхищаясь смелой откровенностью, с какой эта женщина признавалась в чувстве, которое многие расценили бы как недостойное. — Скажи, кого ты имеешь в виду, прошу тебя!

— Это всего лишь впечатление, я могу и ошибаться…

— Мне нужно знать это, Иренея.

— Думаю, что было что-то между нею и Панецием, — наконец, призналась она.

— А молодой Оттавий?

— Он появился в доме Арриания, когда ему исполнилось восемнадцать. Оттавий был хорош собой, воспитан и обладал всеми достоинствами, какие девушке хочется видеть в мужчине. Та же Камилла, такая сдержанная и скромная, была влюблена в него. И возможно, «Лучилла, в попытке завлечь его тоже, оказалась жертвой своей собственной игры. Бывает, что тот, кто считает себя очень сильным и хитрым, легко теряет голову.

— А ты, Юния, когда-нибудь теряешь голову? — спросил Аврелий, удивляясь, что эта женщина, отнюдь не красавица и уж совсем не молодая, так пленила его.

Учёная дама посмотрела на него проникновенным взглядом не без доли иронии.

— Ох, незачем соблазнять меня, Аврелий! Для меня время безумств уже давно прошло. Любовь утомляет и лишает сил, и теперь я иногда позволяю себе лёгкое увлечение, но предпочитаю нежный аромат жимолости и пьянящий запах жасмина. Нет, правда, сенатор, я слишком долго прожила и вряд ли могу безумно влюбиться, даже в такого мужчину, как ты… И если мы порой позволяем себе некоторое осторожное сумасшествие, — заключила она, улыбаясь, — то лишь потому, что знаем: мы ничем не рискуем. Я уверена, например, что завтрашний день для нас с тобой ничем не будет отличаться от любого другого, даже если проведём эту ночь в одной постели.