На другой день Парис, не имея никакого представления об истинной цели своей миссии, отправился в банк Николая с мешочком настоящих ауресов[53].

Для большей безопасности Аврелий велел своим нубийцам не выпускать его из виду, не сомневаясь, что любой налётчик отступит перед восемью крепкими, чёрными как смола носильщиками, только и ждущими повода пустить в ход кулаки.

Патриций, впрочем, никогда не жалел, что купил этих рабов. Восемь чернокожих атлетов, утверждавших, будто все они братья, пребывали в полнейшем отчаянии, когда он увидел их на невольничьем рынке в Александрии. Они входили в эскорт одного египетского священника, который впал в немилость у римского префекта, и, лишившись хозяина, должны были отправиться гребцами на галеры. Но только в том случае, если кто-нибудь срочно не выкупит их.

Аврелий не удержался. Высокие нубийцы с необыкновенно чёрной кожей вполне подходили для того, чтобы придать его паланкину такую необычайную изысканность, что римские матроны стали бы соревноваться за приглашение сесть в него…

Так и произошло. В последующие годы нубийцы служили ему не только носильщиками и украшением паланкина, но оказались ещё и весьма надёжной охраной. Вот почему патриций безо всяких опасений отправил своего управляющего в логово льва, совершенно уверенный, что тот будет хорошо защищён.

Не успел Парис выйти, как дверной молоток застучал так настойчиво, что разбудил даже привратника Фабеллия, который, как обычно, крепко спал в своей каморке у входа.

— Он жив? — вскричала девушка и хотела пробежать внутрь.

— Успокойся, Наннион, — задержал её Аврелий. — Кастор превосходно себя чувствует, а мне как раз нужно переговорить с тобой.

Девушка остановилась, вытаращив глаза. Она уже давно знала, что если хозяин сообщает рабыне, что ему нужно с ней поговорить, дело кончается либо постелью, либо поркой.

— Иди сюда, не съем же я тебя! — проговорил Аврелий, поймав её за тунику.

— Я ничего не знаю! — заявила девушка, нахмурившись и замкнувшись в упорном молчании, словно мраморная статуя.

— Кастор! — патриций призвал на помощь слугу, не в силах заставить её отвечать.

В присутствии вольноотпущенника Наннион немного успокоилась, но не перестала смотреть на Аврелия настороженно, словно пойманное животное.

— Прежде всего, скажи мне, не знаешь ли что-нибудь о ссоре Лучиллы с женихом на рассвете в день свадьбы? — спросил патриций.

— Ссора? Нет, не думаю. Хозяйка обожала Оттавия, ловила каждое его слово, — ответила служанка. — Но всё же не могу поклясться, что ссоры не было. Я в это время готовила ванну.

— Может быть, Оттавий ревновал её к кому-нибудь? К Панецию, например?

Наннион рассмеялась.

— К этому смешному, расфуфыренному человечку, который всё время только и делает, что разглаживает складки своей туники? Нет, Лучиллу он, конечно, не интересовал.

Аврелий задумался. Может быть, старая Испулла плохо рассмотрела? Между её спальней и комнатой девушки лежит целый перистиль, а пожилые люди могут легко что-то перепутать, особенно спросонок. С другой стороны, нельзя слишком всерьёз принимать всё, что говорит эта дурочка Наннион…

— А вот это ты когда-нибудь видела? — снова заговорил патриций, показывая ей амулеты Лучиллы, все, кроме куклы.

— Что я могу об этом знать, я всего-навсего бедная простая неграмотная служанка, — увернулась от ответа упрямая девушка.

— Это верно, ты недорого стоишь. Теперь, когда в доме Арриания больше нет женщин, всех служанок непременно продадут, — солгал Аврелий.

— Я не хочу на невольничий рынок! — вскричала Наннион.

— Успокойся, похоже, нет нужды в рынке. Хозяин борделя в переулке Ольмо уже готов купить тебя, — равнодушным тоном продолжал Аврелий, желая проверить, насколько искренна служанка. Он знал по опыту, что многие рабы часто притворялись глупее, чем были на самом деле, лишь бы избежать неприятностей, но с Наннион, он опасался, перед ним действительно безнадёжный случай.

Рабыня всё не решалась ответить.

— Будешь умницей, тебя купит он! — указав на хозяина, неосторожно пообещал Кастор, надеясь заставить её заговорить.

— И тогда я буду с тобой? — несказанно обрадовалась Наннион.

— Конечно, — поспешил заверить её Аврелий, а грек тотчас пожалел о своих словах. Одно дело встречаться с рабыней время от времени, и совсем другое — жить с ней в одном доме.

— Ну, в таком случае… — улыбнулась Наннион, подобрев, а Кастор схватился за голову.

— Так ты узнаёшь их? — спросил патриций, снова указывая на амулеты.

— Да, они принадлежали Лучилле. Вот этот она всё время носила на шее, — подтвердила служанка и достала из кучки обсидиановую подвеску.

«Маленький бесформенный уродец, карлик с хвостом какого-то животного, с плюмажем на голове… Интересно, что все это означает?» — задумался Аврелий.

— Это Бес, господин, — подсказал Кастор. — Плебеи в Александрии считают его могучим богом, который спасает от злых духов. Тут ещё есть пальцы Хоро, а это узел Изиды, которая защищает кровь от ядов. На Востоке люди очень суеверны и носят на себе множество разных амулетов вроде этих.

— Странно, а я-то думал, что нильская долина уже давно населена греками…

— Нет, дело обстоит не так, господин, египтяне и не думали отказываться от своих богов. Они не только продолжают почитать чудовищ, похожих на зверей, но и очень успешно заселяют ими Рим.

— Если Лучилла носила амулеты против дурного глаза, значит, чего-то опасалась. Не знаешь, случайно, где она достала их? — безо всякой надежды спросил Аврелий служанку.

— Ну, конечно, знаю! — охотно ответила девушка, желая задобрить патриция. — В одной лавке, на окраине Города, рядом с какими-то храмами… Или это были портики?.. И небольшая сосновая рощица неподалёку…

Сенатор вздохнул. Храмов в Риме имелось сотни, и столько же портиков. Что касается сосен, то при желании квириты[54] могли бы засадить ими все свои колонии.

— Постарайся объяснить точнее, — попросил он.

— Там были большие ворота…

— В Риме множество ворот, и все вдоль городской стены! — рассердился Аврелий.

Но усилия что-то вспомнить быстро истощили жалкие ресурсы памяти Наннион, и она захныкала:

— Там ещё стулья были и лысый продавец. Хозяйка поговорила с ним, а потом мы увидели Лориду. Больше ничего не помню!

— «Лориду, служанку Камиллы? — спросил сенатор.

— Да, я хотела поздороваться с ней, но Лу-чилла не позволила. Хотя они ведь были подругами…

— Скажи-ка, ты узнала бы это место, если бы снова оказалась там?

— Не знаю, я же бедная простая… — пролепетала Наннион, но Кастор прервал её, прежде чем она вновь затянула свою песню.

— Я слышу, вернулись нубийцы, — сказал патриций и энергично поднялся.

— Только что, господин, — подтвердил Кастор.

— Отлично. Послушай, девушка, ты когда-нибудь ездила в паланкине? — обратился Аврелий к служанке. Наннион вытаращила глаза. — Собирайся, прокатимся!

Тяжело дыша, носильщики миновали Цели-монтанские ворота. Они уже обошли по кругу большую часть крепостной стены, окружающей город, но Наннион так и не узнала нужное место.

Развалившись на подушках из виссона[55], она вовсю забавлялась — открывала и закрывала занавески паланкина и всячески понукала носильщиков.

А Кастор, который следовал за паланкином пешком, отнюдь не развлекался. Его терзало подозрение, что рабыня просто тянет время, лишь бы продлить прогулку.

— Пить хочу! — прохрипел, наконец, вольноотпущенник и в бессилии свалился на брусчатку. Аврелию не оставалось ничего другого, как приказать нубийцам остановиться.

После того как все утолили жажду, компания задержалась и у термополиума. От первоначального воодушевления, с каким отправились на поиски, остались лишь смутные воспоминания.

— Наверное, нужно отказаться от этой затеи, — сказал патриций, которому идея показать Наннион все римские ворота уже не казалась такой блестящей.

— Зачем же? Попробуем ещё! — возразила служанка, которой вовсе не хотелось заканчивать прогулку. — Если увижу этот странный белый дом, уж точно найду дорогу.

Аврелий и Кастор переглянулись, не понимая.

— Большой дом без всяких окон, треугольный, с шестом на самом верху и двумя колоннами спереди, — объяснила Наннион.

— Да это же пирамида Цестия! — воскликнул сенатор, и кортеж двинулся дальше.

Когда и в самом деле показался мавзолей Гая Цестия, почитавшего Изиду, построенный в виде египетского захоронения, девушка взяла командование в свои руки и велела носильщикам направиться к Капенским воротам.

— Возвращаемся в центр, — заметил Аврелий. — Тут должна начинаться Аппиева дорога, а за воротами Капены несколько храмов и небольшая сосновая роща.

— Не могла, что ли, сразу объяснить нам эта дурочка, ведь столько времени заставила ездить впустую, — рассердился Кастор.

Между тем нубийцы, подкреплённые вином, бегом преодолели последний отрезок дороги и вскоре подошли к храмам, соснам и источнику со святой водой.

— Это здесь! — захлопала в ладоши служанка, гордясь тем, что всё же привела кортеж к цели.

— Здесь — это где? — в один голос спросили Аврелий и Кастор.

Повсюду вокруг — на развилке Аппиевой и Латинской дорог и сразу за оградой священной рощи — стояло множество самых разных телег, которые путешественники, приезжавшие в Рим с юга, должны были оставлять на въезде в город.

В дневное время Рим оставался единой пешеходной зоной, куда не смел заезжать никакой гужевой транспорт, поэтому повозки, телеги, колесницы стояли где попало на соседних улицах.

— Лавка была вот здесь, под этим деревом, а торговец был в белой одежде… — вспоминала девушка.

На лужайке в тени дерева дремал какой-то старик.

Увидев, что на него показывают пальцем несколько нарядных людей, он поднялся и поспешил им навстречу.

— Хотите оставить ваш паланкин и прогуляться, благородные господа? Можете не беспокоиться, Македоний будет сторожить его днём и ночью!

— Мы ищем продавца-египтянина, возможно, это священник… — сказал Аврелий.

Старик сначала призадумался, а потом весело рассмеялся:

— Ах, так вы, наверное, говорите о Рустикии! Какой же он египтянин, он родом из Ферентума! Так или иначе, ничего не поделаешь: ни узлов Изиды, ни священных кобр у него больше нет. Теперь он продаёт этрусские фигурки, которые изготовляет его шурин в Остии.

«Никаких тебе заколдованных амулетов и волшебных талисманов. Одни безделушки!» — подумал Аврелий и опустил руку в сумку, желая поблагодарить старика.

Увидев, что в руке патриция заблестела не обычная половинка acca, а настоящий серебряный сестерций, Македоний отважился предложить:

— А почему бы вам не нанять маленькие носилки, чтобы вернуться в центр? Это новшество я сам придумал. Приезжающие в город оставляют здесь свою повозку и дальше следуют на моём переносном троне. Он гораздо дешевле любых других носилок, — предложил старик и широким жестом указал на роскошное устройство, которое предлагал в распоряжение путешественников: стул, самый обыкновенный стул, к сиденью которого приделаны перекладины, чтобы его можно было поднять и понести.

Македоний свистнул и, прежде чем Аврелий успел ухмыльнуться, из соседней таверны выбежали два молодых человека.

— Аттий, Рабирий, быстро сюда! Есть работа.

— Не так уж плохо придумано, — оценил идею Кастор, усаживаясь на стул. — По крайней мере, мне не придётся тащиться через весь Рим пешком, пока ты, господин, вместе с Наннион со всеми удобствами вернёшься домой в паланкине…

— Минутку! — прервал его Аврелий и обратился к Македонию: — А не видел ли ты среди клиентов этого Рустикия молодую темноволосую девушку в сопровождении вот этой рабыни? — и он указал на ленивую Наннион.

Македоний внимательно посмотрел на служанку.

— Может, ты имеешь в виду красивую госпожу, что была в зелёной тунике с богатой вышивкой? — спросил он.

— Да-да! — охотно подтвердила Наннион.

— Тогда помню, — продолжал Македоний. — Она искала какие-то старинные амулеты, и Рустикий посоветовал ей прийти через несколько дней, потому что речь шла о какой-то редкости, которую очень трудно достать. Понимаете, надо же было дать время шурину, чтобы он изготовил эту вещь как следует… И в самом деле, та девушка осталась очень довольна и, глазом не моргнув, выложила деньги.

— Ты хочешь сказать, что Лучилла приезжала сюда дважды? — спросил Аврелий.

— Да, но первый раз её сопровождала другая служанка: я хорошо запомнил, потому что она попросила меня найти ей место в телеге, которая уезжала из города. Обычно непросто найти такое место, но в этом случае возчики едва ли не поссорились, желая подвезти её, уж очень красивая была девушка, высокая, стройная, рыжеволосая…

— Точно, это Дорида! — воскликнула Наннион, и Аврелий понял, что долгие поиски оказались не напрасными.

Спустя какое-то время вся компания вернулась в дом Аврелия на Виминальском холме…

— Хозяин, это ещё не всё, ты только послушай! — сказал Кастор, поспешив к патрицию, как только соскочил с переносного стула Македония, чудесным образом оставшись целым и невредимым.

— Когда вы уехали, я задержался ненадолго, желая поболтать со стариком. Не скрою, эта затея с переносными стульями мне понравилась, и если бы я мог рассчитывать на хороший процент, то согласился бы финансировать её. Очень многие путешественники прибывают в Рим уставшими после долгой дороги, и следовать дальше по городу пешком у них уже нет сил, нет и денег, чтобы нанять носилки. И если собрать тридцать таких стульев и шестьдесят мужчин, то можно было бы организовать превосходное предприятие…

— Так чего же ты ждёшь? Денег у тебя сколько угодно! — воскликнул Аврелий, прекрасно зная, что грек, многие годы получая чаевые и надувая кого-нибудь, скопил так много, что мог бы вступить в сословие всадников.

— Стоп-стоп! Никогда не следует торопиться с вложением денег. Я не хочу кончить так же, как этот Македоний! У него тоже имелись кое-какие сбережения, а сейчас… Два крепких парня, что принесли меня сюда на своих плечах, это его сыновья. До прошлого года они служили моряками, ходили под парусом по всему Деванту. Заработав кое-что, несколько месяцев назад парни решили вернуться в Рим и открыть вместе с отцом небольшое дело. Но денег оказалось недостаточно, они обратились в банк…

— Что ты говоришь! — воскликнул Аврелий.

— Увы, но это так. А поскольку люди они скромные, все двери перед ними оказались закрыты, и они попали в лапы банкира Корвиния. За кредит с баснословным процентом бедному старику пришлось отдать в виде залога свой дом и небольшой колумбарий, где похоронена жена.

— Могу себе представить, чем дело кончилось: по истечении срока Македоний не смог возвратить полученные деньги, и ему пришлось попросить новую ссуду, чтобы покрыть проценты…

— Ну да, так он залез в долги по самые уши, потеряв дом, могилу и сбережения детей. Теперь все трое спят в носилках, которые им оставляют на сохранение, — заключил Кастор.

«Вот проклятый ростовщик! Знать бы только, как прищучить его!» — Аврелий на минутку задумался о том, в какой мере его желание разоблачить Корвиния вызвано врождённым чувством справедливости, а в какой — мелочной надеждой увидеть, как гордая Камилла умоляет его о помощи.

Нужно поинтересоваться финансовым положением Арриания, решил он наконец, заглушив остатки совести. Надо узнать, кому принадлежат дом и школа. Кто-то говорил, будто Корвиний доставил неприятности своему собственному зятю, но тот не захотел обвинять его в этом…

Или, может быть, это Лучилла обнаружила какой-то непорядок в счетах отца. По словам Иренеи, девушка обладала исключительными математическими способностями и, наверное, в том, что касалось денег, была внимательнее отца…

— Хозяин, тебе послание! — хриплым голосом доложил в этот момент Парис. Глаза блестят, из носа капает, управляющий с трудом протиснулся в дверной проём из-за трёх шерстяных туник, надетых одна на другую, что делало его похожим на медведя, вылезшего из берлоги после зимней спячки.

С трудом шевелясь в своей многослойной одежде, управляющий вручил Аврелию письмо и запечатанный пакет.

Нервное нетерпение, с каким патриций сорвал восковую печать с пергамента, не укрылось от Кастора: ясно, что хозяин ожидает послание от Камиллы.

Разочарованный, Публий Аврелий протянул ему лист.

«Испулла Камиллина сенатору Публию Аврелию Стацию.

Из уважения, какое питаешь к моему почтенному возрасту, прошу тебя сохранить в надёжном месте этот пакет. Вале!»

— Одни люди, желая расположить к себе красивую женщину, начинают с того, что завоёвывают доверие её детей, а ты, похоже, решил начать с бабушки! — посмеялся над ним Кастор.

— Возможно, Испулла узнала что-то очень нехорошее об одном из членов своей семьи. Я убеждён, что у всех Аррианиев имеется какой-то секрет, — проворчал патриций, ощупывая пакет в надежде понять, не вскрывая, что в нём может быть. — Так или иначе, нужно отыскать Лориду, служанку Камиллы, и того ученика, о котором говорила Помпония. Смажь-ка колёса, Кастор, и постарайся узнать, чем дело кончилось.

— Как всегда, самая трудная работа достаётся мне. И всё лишь потому, что я слуга, а ты хозяин! Сразу видно, что римляне понятия не имеют о том, что такое демократия…

— Я уже знаю, что ты сейчас запоёшь, — засмеялся Аврелий, предваряя рассуждения александрийца. — Когда-то очень давно, когда квириты ещё жили в хижинах, слепленных из навоза, вы, греки, уже возводили грандиозные храмы и придумали голосование. Жаль только, что ваша хвалёная демократия касалась лишь небольшого меньшинства, ведь женщины, чужеземцы и рабы были из неё исключены…

— Всё лучше вашего «Сената и римского народа»[56], — сердито возразил Кастор. — Этот ваш «римский народ» вписали туда только ради некоторой уступки плебсу, а ваш Сенат — это всего лишь сборище дураков, готовых повиноваться малейшему знаку Цезаря!

— Рим, по крайней мере, не скупится, как греческие города, и готов предоставлять гражданство чужестранцам, когда те заслуживают его, — возразил патриций.

— А что же Панеций в таком случае, а Николай? А твой покорный слуга? — сердито повысил голос александриец: он был рождён рабом и, как бы ни разбогател, никогда — никогда! — не мог рассчитывать на получение римского гражданства. — Не то чтобы я так уж мечтал стать членом вашего варварского общества, проясним это раз и навсегда. Я — грек благородных кровей… — сразу же поспешил уточнить он, в то время как Аврелий с ухмылкой припомнил родословную преданного секретаря, оказавшегося плодом продажной любви проститутки и заезжего моряка.

— А кто тебе сказал, что Панеций и Николай не пользуются правами гражданства? — всё равно пожелал возразить патриций. — Будь они даже не простыми вольноотпущенниками, а распутниками, детьми какого-нибудь человека, который сам продал себя в рабство, они могли бы записаться в какую-нибудь трибу[57]. Это обстоятельство надо иметь в виду. Покопайся в архиве.

— Любой повод годится, чтобы заставить меня спустить семь потов! — рассердился Кастор, и Аврелию, чтобы задобрить слугу, пришлось пообещать ему прибавку к вознаграждению.

— И передай вот это послание Юнии Иренее. Хочу пригласить её на ужин, — добавил патриций. Ничего не ответив, Кастор удалился, посвистывая.

Свернув в вестибюль большого домуса, секретарь сенатора порадовался за себя — как ловко он привёл хозяина именно туда, куда хотел. На самом деле, чтобы получить сведения в архиве, нужно было всюду приплачивать, не говоря уже о том, что и времени на это требовалось немало. Поблизости от архива находилась отличная таверна, так что это поручение хозяина предоставит ему несколько дней приятных прогулок, чередуемых с долгими посиделками в таверне… И всё это за солидную награду!

Нет, решил вольноотпущенник, он никогда не поменяет хозяина. Кто ещё, кроме благороднейшего чудака Публия Аврелия Стация, может быть до такой степени господином, чтобы притворяться, будто позволяет обманывать себя подобным образом?