Аврелий полагал, что после таких поспешных похорон поминки тоже будут скромными. Но Аррианий не поскупился на расходы, и среди пришедших проститься присутствовали все самые известные преподаватели Рима.

Ни Панеция, ни Корвиния, однако, не было. Банкир прислал вместо себя своего вернейшего помощника Николая, который сопровождал Камиллу с тупым усердием сторожевой собаки. Девушка была одета в простую серую тунику, копна тёмных густых волос уложена узлом на затылке.

Строгая причёска нисколько не скрывала лица, казалось, наоборот — только подчёркивала его совершенные черты: Аврелий любовался чистейшей линией профиля, изящной шеей. Уши были украшены, несмотря на траур, золотыми полулуниями.

Настроение у патриция было ужасное: крепкого сложения охранник не давал обменяться ни словом с Камиллой, и каждая попытка встретиться с красавицей хотя бы взглядом сразу же пресекалась скромностью, с какой она опускала глаза.

Разговоры вокруг велись формальные и нудные, и если учесть, что поминки всегда гасили отменный аппетит сенатора, понятно, что он почти ничего не ел, а только слушал скучный панегирик исключительным добродетелям покойной.

«Даже самые недостойные граждане, — подумал он, — испустив последний вздох, становятся верхом совершенства…»

— Она с детства была такой живой, непосредственной… — вспоминала математик Юния Иренея.

— Но когда подросла, стала разумнее… — уточнил Аррианий.

— Лучилла оказалась бы даром богов для любого мужчины… — добавила Помпония, хлюпая носом.

— Она была бы для меня прекрасной женой, — посетовал Оттавий, несостоявшийся супруг. — И она любила меня…

— И ты даже не представляешь как, — еле слышно произнесла Камилла, и за столом наступило неловкое молчание.

«Если и правда, что она одно время вздыхала по Оттавию, то в последнее время её чувство, должно быть, сильно охладело», — подумал Аврелий.

Нередко хрупкая любовь, столкнувшись с непредвиденными препятствиями, улетучивается раньше времени из-за разочарования, и тот из любящих, кто ожидал от своего избранника большего и, возможно, чересчур многого, начинает вдруг замечать его недостатки или даже убожество.

Если отношения молодых людей сложились именно так, то можно было не сомневаться, кто отказался первым: конечно, не Камилла с этой волевой складкой у рта! Кроме того, женщина, которой пренебрегли, обычно стремится приписать вину за то, что её бросили, более удачливой сопернице и нередко начинает ненавидеть её…

Поминки подходили к концу, и настал самый подходящий момент, чтобы привести в исполнение задуманное.

— Прошу прощения, я не совсем хорошо себя чувствую… — извинился Аврелий, держась за живот.

Ванная комната находилась как раз рядом с туалетом. Конечно, было маловероятно, что гребень всё ещё там, но всё-таки стоило заглянуть.

Войдя в ванную, патриций с огорчением увидел, что помещение вымыто и приведено в порядок: на деревянных скамьях не было мягких шерстяных подушек.

Аврелий стал соображать: куда могла деть гребень аккуратная рабыня? Конечно, отнесла в комнату хозяйки и положила в какую-нибудь шкатулку или сундук.

Он тихо приоткрыл дверь, осмотрел пустой коридор, быстро проскользнул в атриум, куда выходили двери нескольких жалких и неприглядных семейных комнат, и попытался угадать, в какой из них жила Лучилла.

Комната девушки должна была находиться во внутреннем дворике, и, чтобы попасть в него, Аврелию следовало пройти мимо двери в столовую.

Тут он услышал чьи-то шаги и увидел двух слуг, которые направлялись туда с серебряными блюдами, полными фруктов и сладостей для достойного завершения поминок.

В тот самый момент, когда рабы входили в столовую и заслонили собою дверь, так что оттуда не виден был коридор, Аврелий прошёл во двор и открыл первую же попавшуюся дверь.

Войдя в помещение, он сощурился, чтобы привыкнуть к полумраку, и осмотрелся: окрашенная кровать, резной сундук, столик из розового дерева… И на скамье небольшая шкатулка, та самая, которую он сам преподнёс Лучилле в качестве свадебного подарка.

Может быть, черепаховый гребень лежит там, среди духов… Патриций открыл шкатулку и пошарил между алебастровых баночек: вот он! Чтобы увидеть надпись на ручке гребня, света было недостаточно, и он приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы рассмотреть её. «Лучилла», — прочитал он крохотные позолоченные буквочки.

Тут гребень выскользнул у него из рук, и на другой его стороне он увидел: «Лучилла Камилле». Он не ошибся: гребень принадлежал не покойной, а её сестре!

— С каких это пор сенатор хозяйничает в чужих комнатах? — неожиданно прозвучал низкий властный голос, и Аврелий обернулся, устыдившись, словно застигнутый врасплох мальчишка. — Высокий магистрат проникает в мой дом, как вор… — продолжал звучать голос.

Аврелий осмотрелся, чтобы понять, откуда исходит этот более чем справедливый упрёк, и стал спешно придумывать какое-нибудь убедительное объяснение своему появлению тут, как вдруг заметил лёгкое колыхание занавеси и вытянувшуюся из-за неё костлявую, морщинистую руку с набухшими голубыми венами.

Патриций нерешительно шагнул вперёд, но прежде, чем отодвинуть занавес, помедлил в ожидании, что согнутый палец на этой руке поманит его.

Пройдя дальше, он увидел в полумраке лежащую на диване женщину и её сморщенные руки, выползавшие из вороха тканей, словно паучьи лапы, готовые ухватить невидимую муху.

— Я уже давно не встаю, молодой человек, однако глаза у меня ещё хорошо видят, — сказала старуха, — точно так же, как и хорошо слышат уши, на твою беду. Не бойся, покажи, что ты там прячешь!

Прошёл уже не один год с тех пор, как сенатора Публия Аврелия Стация последний раз называли молодым человеком, и ещё больше — с того времени, когда кто-то смел что-то приказывать ему.

И всё же, учитывая почтенный возраст матроны и её строгий, сердитый взгляд, высокий патриций почувствовал необходимость подчиниться.

— Курия, наверное, и в самом деле погибает, если принимает в ряды сенаторов такого, как ты, несчастного, опустившегося до воровства! — прохрипела старая женщина, рассматривая гребень, и Аврелий с досадой почувствовал, что краснеет.

— Слушай, давай по-честному, молодой человек! Объясни, зачем ты это сделал, и лучше, если расскажешь всё как есть. Я старая, но ещё в здравом уме, хотя всем кажется, что наоборот.

Аврелий позволял себе прибегать ко лжи, когда было необходимо, более того, он вообще нередко использовал обман, чтобы достичь важных для себя целей. Но посмотрев на бодрую старуху, он тут же позабыл придуманную небылицу, с помощью которой хотел обмануть её: эта гордая матрона заслуживала правды.

— Мне нужно знать, кому принадлежал этот гребень, Испулла Камиллина, я заметил его в ванной, когда… — он замолчал, побоявшись растревожить собеседницу.

— Когда нашёл тело этой бедняжки, — завершил его мысль слегка надтреснутый старческий голос. — Я могу ответить на твой вопрос. Это гребень моей внучки Камиллы. У Лучиллы был точно такой же. Сёстры близнецы сделали друг дугу подарки в день рождения, когда им исполнилось по тринадцать лет.

— Камилла, наверное, оставила его, когда уехала в дом своего мужа. Такой богатый банкир, как Корвиний, конечно, не стал бы скупиться на более дорогие украшения, — осмелился заметить Аврелий, хотя в глубине души рассматривал другое предположение.

— Конечно. Старики, которые покупают себе молодую жену за немалые деньги, стараются переодеть её с ног до головы, — заметила старуха, скривившись.

— Корвиний тебе не по душе, — заключил патриций.

— Да нет, он не хуже других. Но чтобы молодую девушку в расцвете сил продали мужчине, который ей в дедушки годится…

— Так принято, — проговорил Аврелий, вспоминая рассказы Помпонии.

— Со мной тоже так было, и не скажу, что это доставило мне удовольствие.

— Твой сын Аррианий был чем-то обязан банкиру, — заговорил патриций.

— А ведь и в самом деле правильно про тебя говорят, что ты вечно суёшь нос не в свои дела! Я слышала о тебе, Публий Аврелий. Домашние обсуждают при мне всё, не таясь, думая, будто я впала в детство…

— Мне бы в старости такую светлую голову, как у тебя, Испулла! — засмеялся Аврелий, и дряхлой матроне, похоже, понравилось его искреннее восхищение.

— Вижу, ты совсем не глуп, молодой человек, напрасно я плохо подумала о тебе. Так скажи мне всё-таки, зачем ты лезешь в наши дела? У тебя вызывает сомнение болезнь, которая сразила Лучиллу?

— Вообще-то да, — признался патриций, растерявшись от такой прямоты.

— Ты не один, кто так думает, но никто не решается говорить об этом вслух.

— Даже ты?

— А кто станет слушать столетнюю старуху, которую уже давно ждут берега Стикса?[46] Решили бы, что я брежу… Будь у меня побольше сил, я потребовала бы проверить грязь.

— Я уже сделал это, Испулла… — На мгновение в тусклых глазах старухи вспыхнул немой вопрос и даже испуг. — Врач не нашёл там ничего странного, — успокоил её патриций.

— А ведь существуют яды, каких ты даже представить себе не можешь, — прикованная к кровати немощная старуха повернула тощую шею и потянулась к сенатору. — Жуткие настои, которые убивают медленно, порошок, вызывающий язвы, и страшные мази, способные заставить плоть гнить! Рим уже в руках чужеземцев, которые привносят в город свою варварскую вонь. Этот эфесянин, например… Не доверяй Панецию, Аврелий! Что он делал возле комнаты Лучиллы ещё до рассвета? Они долго разговаривали на пороге, и Оттавий был очень сердит, а потом взволнованно спорил о чём-то с моей внучкой, когда она пошла в ванную комнату… И вскоре её нашли мёртвой!

Аврелий представил себе Панеция и жестокие ритуалы Великой Матери.

— Испулла, ты должна помочь мне! — попросил он. — Мне нужен союзник в этой семье.

— Против кого? Против моих же близких, может быть, или против нового самозванного внука? Против чужака, который свил гнездо в этом доме, тайком проникнув в него, и изгнал из слабого сердца моего сына самых дорогих и любимых людей? Оттавий втёрся сюда как паразит, подобно омеле, которая высасывает сок из деревьев, прицепившись к ним. И все в восторге, все его любят: девочки, Аррианий, ученики… так или иначе, сейчас говорить об этом поздно! Лучилле уже не поможешь, теперь остаётся только сказать рагсе sepulto — прости, усопшая, и оставить её в покое, — покачала головой старая матрона.

— А если бы мне удалось доказать, что её убили? — настаивал на своём Аврелий.

Старуха со злобой сжала бескровные губы.

— Тогда я бы потребовала суда. Лучилла с самого детства отличалась обострённым чувством справедливости. Она была очень строга и к самой себе, и ко всем окружающим. Помню, ей было десять лет, она играла с какой-то острой палочкой и нечаянно ударила ею сестру в бедро, так она тут же заявила, что заслуживает наказания. Мы с Кальпурнией замучились объяснять ей, что не стоит ничего говорить отцу. Аррианий при его боязни крови собрал бы всех врачей в Риме из-за этой, в общем-то, совсем неопасной ранки. А Камилла, как всегда уступчивая, заливала огонь водой, уверяя, что у неё ничего не болит и неважно, останется шрам или нет. «Ты слишком добра, — сказала ей тогда Лучилла, — я на твоём месте непременно настояла бы, чтобы меня наказали!» Хорошо помню её твёрдый взгляд, когда она произносила эти слова. Именно поэтому, если бы открылось что-то подозрительное в связи с её смертью, я не стала бы скрывать этого от тебя, сенатор. Да будет угодно богам, чтобы это оказалось не так. Столько траура уже было в этой семье! А теперь возвращайся, откуда пришёл, Публий Аврелий, или подумают, что тебе в самом деле стало плохо.

— Вале[47], Испулла, и пусть боги даруют тебе ещё много лет жизни, — пожелал патриций, уходя.

— А зачем, сенатор? Нет ничего хуже для старого человека, чем пережить молодого, — возразила матрона, и Аврелий понял, что она говорит о себе.

Собравшиеся на поминки начали расходиться. Патриций воспринял это как освобождение и спустился в триклиний, стараясь не наступать на объедки, повсюду валявшиеся на полу.

Камилла тоже поднялась. Аврелий полюбовался её природным изяществом и тут же рассердился, представив это гибкое, прекрасное тело в кровати жалкого и скаредного старика, которого волнует только звон сестерциев. Когда же он заметил, что и она посматривает на него, то захотел было подойти к ней, но Аррианий остановил его. И прежде, чем он придумал какой-то предлог, чтобы задержаться, Камиллу скрыла могучая спина Николая.

Аврелию не оставалось ничего другого, как последовать за хозяином дома в его кабинет.

Энергично потерев руки и прочистив горло, Аррианий, наконец, заговорил:

— Это несчастье было ужасным, но я стараюсь не показывать своё горе: hodie mihi, cras tibi — сегодня мне, завтра тебе. И всё же это ещё не самое худшее. Несчастный случай породил вопросы и сомнения, конечно необоснованные. Но ты хорошо знаешь, что, когда начинают ходить разные слухи, люди верят, что нет дыма без огня, и постепенно gutta cavat lapidem — капля точит даже самый крепкий камень!

Аврелий, который терпеть не мог разного рода поговорки и пословицы, с трудом сдерживал себя, сидя на стуле с высокой спинкой.

Горе Арриания выглядело каким-то искусственным, литературным, словно ритор развивал одну из своих скучных тем, которыми учителя угнетают студентов, изучающих искусство красноречия.

— Самые страшные беды закаляют душу, — нанёс очередной удар неумолимый Аррианий. — Но только в том случае, если траур не сопровождается сплетнями. Я уже сам пытался пролить свет на это печальное событие, но это не моя профессия и, как говорят в таких случаях, каждый сверчок, знай свой шесток Ты, сенатор Стаций, — объяснил он разозлённому патрицию, — успешно провёл несколько расследований, и за последнее из них — несколько месяцев тому назад — Цезарь даже публично выразил тебе благодарность. Если бы стало известно, что ты официально занимаешься расследованием этого дела, слухи вскоре прекратились бы.

Аврелий понял, что Аррианию важно не столько установить истину, сколько положить конец болтовне. И то немногое уважение, какое он питал к ритору, испарилось.

— Ты подозреваешь кого-то из своих. Оттавия или Панеция, может быть?

— Ни в коем случае! — поспешил ответить он. — Но здесь было столько народу в то утро, что, если кому-то хотелось досадить мне… Конечно, непросто было проникнуть в ванную комнату, но, как утверждает Вергилий, audentes fortuna iuvat — удача помогает отважным.

Среди многих добродетелей Аврелию особенно не хватало двух — смирения и терпения. Не в силах выдержать очередную поговорку, патриций вспылил:

— Кончай, Аррианий! Ты ведь позвал меня сюда не для того, чтобы пичкать этими поговорками, поэтому давай ближе к делу, скажи прямо, что за всем этим кроется!

Ритор взглянул на него, не скрывая укора: возможно ли, чтобы аристократ высокого ранга не знал правил приличия? Ну да, они все одинаковы: наглые, невоспитанные, считают себя солью земли только потому, что их предки сражались вместе со Сципионом в битве при Заме![48]

И что за грубая манера выражаться у этого странного патриция. Словно у легионера или продавца рыбы на рынке. Подумать только, а его ещё считают культурным человеком.

Так или иначе, теперь уже ясно, что этот резкий и недовольный магистрат не удовольствуется пустыми разговорами. Если ему нужна помощь, то следует решиться и рассказать…

— Думаю, что убить хотели меня, а не Лучил — лу, — произнёс, наконец, Аррианий. — И эта бедная девочка случайно оказалась замешана…

— Почему ты так уверен? — тотчас спросил Аврелий.

Ритор опять прочистил горло.

— После смерти дочери я получил анонимное письмо…

— Покажи! — попросил Аврелий.

— Я уничтожил его. Это была какая-то угроза, не припомню сейчас, что там было написано, в тот момент я не придал этому значения…

— Маловероятно получить угрозу, если ты никому не сделал ничего плохого!

— Понятия не имею, почему мне прислали это письмо, уверяю тебя. Однако мне страшно: после смерти Лучиллы я живу в ожидании какой-то беды, порчи…

Аврелий вскинул бровь и взглянул на него с явным скепсисом. В магию он верил не больше чем в богов и удивлялся, что после Испуллы её сын тоже заговорил об этих глупостях.

Суеверие было простительно для необразованного плебса. И может быть, также для столетней матроны, но не для знаменитого преподавателя искусства красноречия!

— Вижу, что не убедил тебя, сенатор. Конечно, ты считаешь меня легковерным человеком. Но поверь мне: в Риме и впрямь распространяются какие-то жуткие практики. Наша молодёжь позабыла обычаи предков и теперь обращается к целому сонму чужеземных богов и демонов…

— Таких, как Великая Мать и её оскоплённые священнослужители?

— Именно. Я запретил дочери участвовать в этих бредовых церемониях, но после несчастья понял, что она меня не послушалась. Смотри, что я нашёл в её вещах! — воскликнул Аррианий и выложил на стол несколько предметов: идола с головой гиппопотама, два серебряных пальца, какую-то страшную подвеску из обсидиана и, наконец, восковую куклу.

Аврелий взял подвеску и осмотрел её. Да, это могла быть та самая, что он уже видел в ванной комнате рядом с гребнем на белоснежной тунике Лучиллы. Но в таком случае куда делась нефритовая булавка?

А затем его внимание привлекла восковая фигурка. Волосы на ней казались настоящими, а одежда была сделана из нежных проростков зимнего фенхеля и отчасти из кожистых листьев лавра — того самого, который пророчицы в Дельфах и Куме усиленно жевали, прежде чем впасть в божественный экстаз.

На правой ноге куклы крохотными буквами было написано имя той, на кого направлено колдовство, — Лучилла. А в туловище, в то место, где находилось сердце, была воткнута длинная игла.

Аврелий узнал в ней один из самых опасных ритуалов некромантии. Колдуньи Фессалии всегда использовали подобные фетиши, чтобы вызывать дух мёртвых, и уверяли, будто именно таким образом коварная Плотина, почитательница мрачной Гекаты[49], убила во цвете лет славного военачальника Германика, брата императора.

— Это амулеты, — только и сказал патриций. — Похоже, они родом из Фессалии и Египта.

— Египтяне, фригийцы, вавилоняне — кто знает? Божественный Зевс допустил, чтобы мою дочь убили вместо меня… — проговорил ритор.

«Странно, что при всех сомнениях Арриа-нию не пришло в голову проверить состав смолы», — удивился про себя Аврелий. И потом, если не считать куклу, сами талисманы бесспорно принадлежали Лучилле. Возможно ли, чтобы умная молодая девушка, изучавшая физику и геометрию, верила во всю эту чепуху?

Да, пожалуй, это возможно. Разве Тиберий не изгнал из столицы всех предсказателей, чтобы единолично радоваться ответам прорицателя Трасилла[50]? И разве сотни людей не обращаются каждый день с мольбой к чужеземным богам, не совершают непотребные литургии, не выслушивают мрачные предвестия, пренебрегая всеми императорскими запретами. В Риме устраивались вакхические оргии, египетские мистерии, варварские собрания, где восхваляли драконов, крокодилов, химер, даже чудовище с головой осла, распятое на кресте!

Решительным жестом он собрал разложенные на столе предметы и спрятал их в складках тоги.

— Попробую узнать, что случилось, Аррианий. Замечу, однако, что эти новости вряд ли понравятся тебе. Может, лучше не тревожить покойных?

Ритор, похоже, на минуту задумался, потом проговорил:

— Иногда мёртвые возвращаются, Аврелий, завидуя тем, кому ещё доступно дыхание жизни.

— Бойся живых, Аррианий, не усопших.

— Черви Эреба[51] не в силах закрасться в наши тела, но могут порой отравить наши души и ум. И мы, живые, вправе защищаться, поэтому делай что должно, Публий Аврелий Стаций, и пусть боги будут милостивы к нам!

Вернувшись домой, Аврелий продолжал размышлять о талисмане «Лучиллы. Она знал кое-что о тайных учениях Египта, Сирии, Иудеи и загадочных земель по ту сторону Индии: там проповедовались какие-то только им ведомые истины, ходили легенды о необыкновенных событиях, богах, перевоплощавшихся в простых смертных ради спасения мира.

Патриций, хотя и интересовался этими мистическими знаниями, всё же не расставался со своим скептицизмом. «Любое явление, каким бы необычным и исключительным оно ни было, должно иметь рациональное объяснение, возможно, труднодоступное для понимания человека, но всё же у него должна быть реальная причина.

Чудеса, пророчества и заклинания вызывали у Аврелия крайнее недоверие, а также неудержимое желание посмеяться над чудаками, верящими в них. Но одно дело не верить в магию, и другое дело — признать в проколотой иглой фигурке глубокую ненависть, злобное, яростное желание убить.

История с гребнем и надписью на нём в сравнении с этой зловещей угрозой показалась ему мелкой и незначительной. Восковая кукла с именем жертвы на ноге не оставляла сомнений: кто-то настолько ненавидел беззащитную Лу-чиллу, что желал ей смерти!

Причём мужчины, Панеций и Оттавий, оба чрезвычайно заинтересованные в девушке, бурно разговаривали с ней в то злополучное утро…

Погружённый в свои размышления, патриций вошёл в вестибюль, даже не удивившись, что никто не встречает его, но тут же заметил врачевателя Иппаркия, который шёл ему навстречу с благодушной улыбкой и с разорительным, как всегда, счётом.

— Ты ещё здесь? — удивился недовольный Аврелий.

— Я только что осмотрел твоего вольноотпущенника, — сообщил лекарь. — «Печение — десять сестерциев, мазь — восемь сестерциев и один асе, бинты — два acca, успокоительный отвар — два сестерция.

— Боги небесные, разве ты не говорил мне, что Парису только кажется, будто он болен?

— Так оно и есть, господин, но пациент вовсе не он, а бедный Кастор — он оказался несколько потрёпанным после бурной ссоры с очень сердитым менялой…

Выходит, не всё прошло гладко с этим трюком — с фальшивыми монетами. К счастью, у Кастора дублёная шкура…

— Я осмотрел также и девочку в Субуре, как ты просил. Она очень истощена, но с хорошей кормилицей быстро поправится. Прописал ей отвар из трав, но для того, чтобы поить её, нужна бутылочка, поэтому я позволил себе приобрести новую, и очень красивую. Из отличной керамики и выполнена в виде птички: стоит немало, но известно ведь, когда отец готов заплатить… — подмигнул врачеватель с видом заговорщика.

— Однако её отец бедный старьёвщик! — возразил Аврелий.

— Да-да, конечно, как угодно, — ответил Иппаркий, снова подмигнув, — я же только выставил счёт, да ты не беспокойся, я умею держать язык за зубами…

— Видишь ли, я… — хотел было возразить патриций. При всех бедах, что обрушились на него, не хватало ещё только, чтобы ему приписали отцовство Квартиллы! — А Манлий? Можно что-то сделать с его ногой? — спросил он, не собираясь переубеждать врачевателя.

— Нет, к сожалению. Он переболел болезнью Перинто, много веков назад её определил Гиппократ. Она вызывает различные параличи, в том числе и паралич гортани. Некоторые умирают, задохнувшись из-за того, что не могут глотать, а те немногие, кто выживает, остаются калеками. Паралич сработал и здесь, теперь Манлию остаётся только как можно упорнее тренировать повреждённую ногу, — объяснил Иппаркий, покачав головой, и поспешил удалиться, прежде чем кто-нибудь поинтересуется вазой с инжиром, что выглядывала из складок его обширного шерстяного плаща.

— Кастор! — по привычке позвал Аврелий.

Но в ответ на призыв явился Парис и посмотрел на него с молчаливым упрёком.

— Ты в самом деле хочешь, чтобы бедняга вскочил с постели и примчался к тебе после того, как смертельно пострадал, бесстрашно выполняя свой долг?

— А что, ему так плохо? — не поверил хозяин.

— Да он почти при смерти! — ответил Парис, едва ли не рыдая.

— Кастор! — снова позвал патриций, на этот раз виноватым тоном.

Он тихо вошёл в тесную комнатку, и сердце у него сжалось при виде слуги, недвижно распростёртого на груде подушек в окружении нескольких служанок, которые заботливо поправляли их.

На голове необычайно широкая повязка, скрывавшая ужасную рану на правом виске. Тело, претерпевшее столько страданий, было вымыто и покрыто мазями заботливыми девушками, которые теперь беспрестанно прикладывали к его потрескавшимся от жара губам влажную тряпочку.

— Кастор… — прошептал взволнованный Аврелий и, едва сдерживая слёзы, опустился на колени у изголовья уходящего из жизни слуги.

И в тот момент, когда он хотел приблизиться к умирающему другу, чтобы услышать его последние слова, вдруг краем глаза заметил, как рука Кастора ловко пробирается в вырез платья служанки.

Сенатор нахмурился, заподозрив неладное.

— Боги небесные, неужели не чувствуете? Да тут всё горит! Пожар! — заорал он во весь голос.

Девушек тотчас как ветром сдуло из комнаты, а умирающий с необычайной лёгкостью вспорхнул с постели.

— Чудо милостивых богов! Ты воскрес! — воскликнул Аврелий, уничтожая Кастора взглядом. — И теперь, когда божественный Гермес, покровитель всех мошенников, чудесным образом спас тебя, немедленно гони отсюда всех служанок и доложи, как было дело!

Александриец, ловкий плут, мгновенно понял, что это не тот случай, когда нужно настаивать.

— Это всё твои фальшивые деньги виноваты! Можно подумать, они могли кого-то обмануть! — пожаловался он, перестав ломать комедию. — Смотри, во что меня превратили, и всё из-за твоих дурацких приказов! Мой красивейший профиль навсегда изуродован, мой чувствительный эллинский дух унижен, а атлетическое тело ослабело от побоев!

— Но у тебя всего лишь небольшая царапина… — попытался свести на нет его жалобы Аврелий, который всё-таки чувствовал себя виноватым. — Ну, давай выпьем вместе, и ты мне всё расскажешь.

— Теперь годы понадобятся, чтобы поправиться… — проворчал Кастор, но недовольный протест затих при виде виночерпия, который появился по знаку патриция с кратером[52] сетинского, двумя кубками и медным половником. — Вот это я понимаю, половник что надо! — похвалил вольноотпущенник и, желая сразу же подтвердить высшую похвалу, зачерпнул им тёплое вино и влил его себе прямо в горло. — Итак, я заплатил за сохранность моих денег, как и было условлено, Николай — меняла Корвиния, вернул мне мой пакет, ни слова не говоря. И я понял: что-то идёт не так, уж очень плохо он смотрел на меня, словно изголодавшийся сыч на задумавшуюся мышь… — И Кастор влил в себя ещё один половник. — В самом деле, забирая деньги, я заметил, что Николай сделал какой-то знак двум весьма несимпатичным типам, которые околачивались поблизости. — Половник напрасно искал вино в пустом кратере, и Аврелий сделал знак виночерпию срочно доставить другой, пока у Кастора не иссякло желание рассказывать. — Короче, я со всех ног пустился бежать. Бегу не останавливаясь, сворачиваю на рыночную площадь, а те двое за мной, словно собаки за зайцем, и так всю дорогу… — Кастор принялся опустошать второй кратер. — Нахожу какую-то дверь и быстро, словно хорёк, влетаю туда. Те пробегают мимо, не заметив, куда я делся, и я наконец, перевожу дух… Ой, а ты не хочешь ли выпить? — великодушно поинтересовался он, обнаружив вдруг, что у хозяина он пустой…

— Ну, господин, ты не поверишь! В комнате, где я спрятался, оказалась необыкновенная красавица и к тому же в чем мать родила — совершенно голая! Она видит меня, пугается, орёт благим матом, я пытаюсь успокоить её…

Аврелий, не торопясь, отпил вина, щедро предложенного ему слугой, и всё спрашивал себя, когда же, наконец, наёмные убийцы догонят Кастора.

— Ну, она сразу понимает, с кем имеет дело, и перестаёт кричать. Мы, можно сказать, уже поняли друг друга, но тут появляется этот зверь, огромный как слон, да ещё с метлой в руках…

— Муж. Вот и объяснение синякам, — с усмешкой перебил Аврелий. — Зато мы теперь точно знаем, что меняла Корвиния имеет дурную привычку совать нос в чужие сбережения, оставленные на хранение. Что само по себе уже большое преступление. Закон чётко устанавливает, что банкир обязан не только возвратить тебе деньги в любой момент и в любом месте, но должен вернуть те же самые монеты, которые ты доверил ему, а не просто такую же сумму.

— Это почему же? — удивился Кастор.

— Очень просто, — объяснил патриций, — если ты оставишь деньги в банке для того, чтобы пустить их в ход, и тогда речь идёт о незапечатанном пакете, то за использование этих денег банк должен заплатить тебе проценты. И совсем другое дело, когда ты оставляешь деньги на хранение в запечатанном пакете, в таком случае уже ты обязан оплатить эту услугу. Нередко, однако, такие депозиты лежат нетронутыми многие месяцы, а иногда и годы…

— И несчастный банкир вынужден хранить эти сокровища в сейфе, а ведь мог бы использовать и получать доход… Спорю, что Корвиний не может смириться с такой глупостью и немедленно пускает в обращение все деньги, в том числе и те, что оставлены на хранение!

— Совершенно верно. И всё же, чтобы убедиться в этом, нам в следующий раз придётся использовать настоящие деньги.

— В следующий раз? Неужели ты думаешь, что я снова отправлюсь туда, патрон? Они же запомнили меня, и даже если переоденусь Зевсом Олимпийским с молнией в руке, то всё равно попадусь!

— Это верно, здесь нужен кто-то другой, — рассудил патриций. — Доверенный и честный человек, который сыграл бы роль подставного лица, не поддаваясь никаким искушениям…

— И который для пущей убедительности не знал бы ничего о твоей истинной цели… Беда лишь в том, что такой чистейшей жемчужины ты днём с огнём не найдёшь, — заключил Кастор.

— А вот и нет, он у нас рядом, под одной с нами крышей! — радостно объявил Аврелий.

И громко позвал Париса.