— В храм богини Кибелы, Великой Матери Земли? — робко переспросил Кастор.

— Да, в старинный храм на Палатинском холме, тот, который римляне возвели, послушавшись предсказания сибиллы.

— Не пойду туда! — заявил вольноотпущенник, и патриций рассердился: обычная история — Кастор набивает цену.

— Почему вдруг? Святилище открыто для всех, там бывают люди разных, даже самых низких сословий, а раз в году в нём проводится празднество Мегаленси[20], в котором участвуют матроны лучших семейств.

Грек колебался.

— Скажи, а ты, случайно, не боишься тех священников, которых называют галлами?[21]Я знаю, что некоторые из них добровольно лишают себя мужских половых признаков, чтобы походить на Аттиса[22], но именно поэтому в Риме служат только чужеземные священники. С другой стороны, этот культ существует ещё со времени Пунических войн[23] и с тех пор ни с одним верующим ещё не случилось ничего плохого. Многие римские граждане проходят ритуал посвящения богине, кроме кастрации, запрещённой законом! Недавно к тому же император Клавдий сделал этот культ официальным, включив праздник Аттиса в календарь, поэтому нет никакой причины, чтобы отказываться. Соберись, я дам тебе два сестерция.

— Нет! — категорически заявил слуга.

— Шесть! — увеличил ставку патриций, уверенный, что жадный секретарь не устоит перед щедрым предложением. Алчный грек мгновенно перевёл предложенное вознаграждение в количество кувшинов вина: двадцать дрянного или пять отличного, должным образом выдержанного фалернского.

Хозяин между тем, коварно желая ввести его в искушение, принялся пить из кувшина сетин-ское.

— Не пойду, — решительно отказался Кастор, и на лице его отразилось глубокое огорчение. — С Великой Богиней не шутят!

Аврелий насторожился: это не походило на обычный отказ, с помощью которого слуга тянул из него деньги…

— Кастор, ты веришь в богов не больше чем я. Мы же с тобой всегда смеялись над этим!

Вольноотпущенник хмуро взглянул на него.

— Да, это так. Боги Олимпа если и существуют, то они просто шутники, которые проводят время в ссорах, опиваются нектаром и брюхатят смертных женщин. Но Великая Мать — совсем другое дело… Её тысячелетиями почитают в самых далёких уголках земли. Её изображают на повозке, в которую запряжены львы, или верхом на быке, или в виде примитивной женской фигуры с огромными грудями и животом. В Индии у Кибелы много рук и корона из черепов, в Троаде[24] она Диана с тысячами сисек. У неё много разных имён: Астарта, Кибела, Изида, Хатор, Афродита, Кали, Дурга, но это всё она — Великая Богиня… Начало всех начал!

Аврелий замер от удивления: есть, выходит, что-то такое, что скептик-грек боялся или даже уважал?

— Ты удивляешь меня, Кастор, я не ожидал, что ты такой боязливый!

— Ох, не то чтобы я верил во все эти небылицы, господин, — ответил вольноотпущенник. — Просто сегодня я не в форме, и потом, знаешь, говорят, что богиня карает тех, кто обидит её, поражая главное мужское достоинство, и на что мне тогда несколько твоих кувшинов вина, если вдруг…

— Глупый трус! — вскипел Аврелий. — Тебе плевать на щедрую награду из страха перед какой-то непонятной восточной богиней! Не волнуйся, я один отправлюсь в этот храм!

И, намеренно избегая взгляда озабоченного Кастора, велел немедленно подать свой паланкин.

— Подумать только, в начале девятого века существования Рима приходится выслушивать такие вещи… будто мы всё ещё во временах дикой эллинистической архаики! — проворчал патриций, когда нубийцы двинулись в путь.

Паланкин спустился по викус Патрициус и, протиснувшись по узким улочкам центра, довольно быстро оказался у подножия Палатинского холма. Аврелий отпустил носильщиков и стал подниматься на холм, смешавшись с тесной толпой служителей, направлявшихся во дворец.

Недалеко от императорской резиденции возвышался дважды разрушенный и восстановленный храм.

На вершине крутой лестницы из белого мрамора высилось изображение матроны Клавдии Квинты, которую в древности богиня Кибела одарила своими милостями.

Божественный Август лично руководил последней реставрацией, оплачивая из своих средств новые капители и колонны из пеперина[25]. В нише, где обычно устанавливали статую бога, которому посвящен храм, было пусто. Аврелий вошёл в распахнутую дверь. Никак фресок, лишь одна-единственная очень древняя священная статуя.

Несколько простёршихся ниц верующих, словно в трансе, твердили молитвы, вторя ритму, который задавал с помощью кимвалов священник во фригийском одеянии.

Подальше, возле алтаря, другие служители в длинных женских одеждах непрерывно били в тимпаны, а от жаровен, на которые верующие бросали ладан, поднимался густой, сладковатый дым.

Аврелий почувствовал, что у него закружилась голова. Он вспомнил нескончаемые песнопения и кровавые церемонии, во время которых священники, пребывавшие в опьянении после длительных, изнурительных постов и дурманящих зелий, напрочь лишавших их рассудка, без сожаления оскопляли себя.

Днём крови называли адепты день весеннего равноденствия, когда в исступлении они бичевали и ранили себя острыми глиняными осколками и в неистовом экстазе окропляли красным соком жизни алтарь богини, моля о воскрешении после смерти…

«Безумцы!» — с огорчением подумал патриций, и тут ему показалось, будто стены храма стали вдруг исчезать, превращаясь в кривые стволы какого-то мрачного леса.

— Рощи фригийской богини, где вновь звучат кимвалы, где грохочут тимпаны, где флейтист играет на изогнутом тростнике, и менады[26], увенчанные венками из плюща, кивают головой… — услышал Аврелий и с изумлением узнал свой собственный голос, цитирующий стихи Катулла[27], написанные в память о жертвоприношении Аттиса, молодого пастуха. Обезумев после предательства Богини, он оскопил себя под святой сосной, оставшись навеки преданным божественной возлюбленной.

С тех пор священники, посвятившие себя её таинствам, следовали его примеру, праздновали мистическое соединение с Матерью и хоронили свой отрезанный острым кремнием член глубоко в земле, чтобы оплодотворить её.

«Что же это за богиня, которая требует от своих приверженцев так жестоко изувечить себя, принося ей в жертву целостность своего тела и надежду иметь потомство», — задавался вопросом Аврелий, а тем временем неотступный ритм и ароматные курения, одурманивая его, ослабляли волю.

— Нет! — вздрогнув, воскликнул сенатор и чудовищным усилием изгнал из сознания это видение — кроны деревьев, тянувшиеся к нему, пугающий лесной мрак и завораживающую, мучительную музыку, подобную пению сирен…

Он открыл глаза и заставил себя вернуться в реальность: увидел в темноте алтарь, на который проливалась кровь жертвенных животных, а за ним другой алтарь — серебристую статую и чёрный камень, тот самый, который римляне привезли с Востока более двухсот лет назад, уверяя, будто он упал с неба.

«И это всё? — удивился он, подойдя ближе. — Обычный камень?»

Верующие приближались к камню, с волнением прикасались к нему и поглаживали. Какая-то женщина обняла его и стала визгливо, что есть мочи выкрикивать молитвы, обратив лицо не к светлому небу, а к сокровенной плодородной земле.

— Да, Богиня дарит жизнь, сенатор, но она же приносит и смерть! — произнёс голос за его спиной. — Страшная и милостивая Мать, жестокая и в то же время милосердная: такой она и должна быть, потому что нет жизни без смерти.

Аврелий вгляделся в полумрак и с трудом узнал в верующем вольноотпущенника Панеция. В плаще паломника с дешёвой петасо[28] на голове, он вовсе не походил на того невозмутимого, элегантного учёного, с которым его познакомил Аррианий. Что общего могло быть у этого фанатика с одним из лучших преподавателей школы риторики?

— Горе тому, кто предаст Кибелу! Лучилла умерла в грязи, глаза и рот заполнены землёй… — причитал вольноотпущенник. — Умри, и будешь жить вечно: Мать убивает и воскрешает!

— Что такое ты говоришь? — воскликнул Аврелий, хватая его за руку. — Что тебе известно о Лучилле?

— Вопросы, вопросы… нужно верить, а не пытаться понять! Если пришёл сюда как верующий, не бойся приблизиться к камню и прикоснуться к нему: он древний и священный, он существовал до возникновения мира. Знай, однако, что Великая Богиня не в нём, не в этой пустой статуе: Богиня повсюду! — прикрыв лицо краем плаща, Панеций испустил долгий, похожий на рыдание вопль, бросился к алтарю и простёрся перед ним ниц.

Аврелий взглянул на камень, намереваясь подойти к нему. Шагнул и тотчас невольно остановился, словно кто-то оттолкнул его с невидимой силой, которая исходила, однако, не снаружи, а из него самого: не разумный, рациональный страх, какой охватывает человека перед вражеским мечом, а слепая паника, какая завладевает всем твоим существом при встрече с чем-то неведомым.

Не отрывая взгляда от чёрной статуи, патриций стал пятиться назад, двигаясь на ощупь, словно отвоёвывая проход, который отделял сумрачную тьму святилища от солнечной вселенной разума.

Там, снаружи, находился великий Рим, могучий и огромный, спокойный и сияющий. И для Рима какой-то камень оставался просто камнем.

Когда Аврелий вернулся из храма, Кастор протянул ему свиток с нетронутой сургучной печатью.

— Это что же означает: ты не смог вручить его? — спросил недовольный Аврелий, забирая у вольноотпущенника послание, предназначенное Камилле.

— Привратник сказал, что вся почта проходит только через хозяина, а поскольку ты просил его жену о любовном свидании, я решил, что не стоит настаивать.

— Выходит, этот гадкий Корвиний держит бедную Камиллу под строжайшим контролем!

— Ну, не совсем, господин. Это она сама так распорядилась.

— Не может быть! — не поверил Аврелий. — Ни одна женщина в здравом уме не станет сама себя запирать в тюрьме!

— Возможно, эта матрона и в самом деле образец целомудрия. Так или иначе, не падай духом. Разве ты не убедился однажды в добродетели одной весталки-девственницы? — грек притворился, будто ободряет хозяина, но ясно было — он просто радуется, что тот наконец-то попал впросак.

— Ну, раз уж в храм Кибелы мне пришлось идти одному, поможешь разобраться с мошенником Корвинием, — заявил Аврелий, откладывая на время любовные неурядицы. — Тут у меня список его taberna argentarla.[29] — Представишься как купец, которому срочно понадобилась наличность.

— А зачем, господин? Мы и так знаем его немыслимые расценки.

— Ты прав. Тогда притворись провинциалом, приехавшим сюда по делам, которому нужны деньги, чтобы защититься от местных чиновников.

— Но ты ведь не станешь давать ему настоящие деньги! — удивился Кастор. — Они растают тут же, словно снег на солнце!

— Монеты будут фальшивые, — успокоил его патриций.

— Браво! Но я вовсе не хочу оказаться в Ма-мертине![30] — возразил вольноотпущенник.

— Только если бы ты менял деньги. А ты просто оставишь запечатанный мешочек на хранение, чтобы проверить, поддастся ли нуммула-риус[31] Корвиния искушению вскрыть его. Если меняла окажется петухом, тогда легко будет ощипать его, и ты приступишь к более сложному плану.

— А если этот умник сам следит за своей конторой и будет на месте? Он ведь меня узнает и сразу поймёт, что за мной стоишь ты!

— Но ты же мастер переодеваться, Кастор. Смотри, в Египте ты делал это уже несколько раз, и в Иудее… Я придумал: выдашь себя за кельта! Наверное, в моём гардеробе найдётся что-нибудь подходящее… — сказал Аврелий, роясь в сундуке, и вскоре достал из него какую-то странную вещь.

— Неужели ты хочешь, чтобы я надел это? — испугался Кастор.

— Попробуй! Это называется браке[32], — пояснил Аврелий. — На севере это носят зимой. Я сам однажды их надевал, когда служил в Лютеции[33].

— Но как этим проклятым кельтам удаётся влезть в них? — проворчал Кастор, корчась от усилий надеть браке. Наконец, после нескольких неудачных попыток, ноги его оказались запелёнатыми, и вольноотпущенник затянул на поясе верёвку, которая служила ремнём.

— Тебе очень идёт! — поздравил патриций. — А теперь спрячь голову под кукуллус[34], иначе левантийская стрижка сразу выдаст тебя.

— Но если посмотреть сзади, я похож на женоподобного… — попытался возразить грек. — И потом, они щекочут! — добавил он, потирая голень.

— Да, они и впрямь довольно неудобны, — согласился Аврелий.

— Ничего удивительно, что варвары не знают философии: разве кто-нибудь сможет выдать глубокую мысль, постоянно почёсываясь, — заметил Кастор, смирившись со своей судьбой.

— Наберись терпения. Уже через несколько часов сможешь вернуться к своей удобной тунике, — утешил его хозяин.

— Кстати, по поводу туники… У Камиллы их штук тридцать — муслиновые, шерстяные и даже шёлковые.

— И это весь результат твоего расследования, Кастор? Меня интересует, не что носит Камилла, а для кого она это носит. Отказываюсь верить, будто вся эта красота предназначена старому Корвинию.

— И всё же это именно так, во всяком случае, так утверждают её служанки, — с сожалением ответил грек.

— Не верю! — упрямо возразил сенатор.

— Господин, ну хоть раз ты всё-таки должен признать, что остался ни с чем, — коварно улыбнулся грек. — Я спрашивал даже у Наннион, но её очень трудно понять. Она говорит, и даже очень много, но как-то неопределённо и всё время перескакивает с одного на другое. Она сказала, что её подарили «Лучилле ещё ребёнком, а Камилле досталась «Лорида, и все четыре девочки выросли вместе.

— Вот и хорошо, значит, ещё одна девушка может знать всё о близнецах. Эта Лорида, конечно, отправилась вслед за Камиллой в дом её мужа. Попробуй найти её.

— Всего-то, мой господин и хозяин? — рассердился Кастор. — Боишься, видимо, что я погибну от безделья? За один день я должен переодеться кельтом, всучить фальшивые деньги ловкому меняле и отыскать рабыню, которая пропала неизвестно где!

— Да ладно, Кастор! При твоих-то способностях это сущие пустяки, — польстил ему патриций, позвенев монетами.

Грек поспешно распрощался, не преминув существенно облегчить кошелёк хозяина.

Оставшись один, Аврелий отправился в комнату, что рядом с библиотекой. Это было его тайное убежище, где, размышляя над книгами мудрецов, он старался уйти от безумия этого мира, когда оно казалось уже невыносимым.

Сейчас он как никогда чувствовал необходимость в этом, поскольку его всё ещё терзал стыд за свою нелепую слабость во время ритуала Ки-белы: его, эпикурейца, взволновало это представление для простаков…

Кастрированные жрецы на самом деле прекрасно знали, как воздействовать на впечатлительных людей. Даже такой образованный и осторожный человек, как Панеций, подвергся их влиянию…

Но с сенатором Стацием больше не случится ничего подобного, пообещал он сам себе.

Он сел за стол и зажёг масляную лампу. Глядя на герму[35] Эпикура, который, казалось, с иронией смотрел на него из угла, он почувствовал, что нужно срочно навести порядок во вселенной собственного разума, который способен укротить смятение и страх.

И всё же слова греческих мудрецов проплывали у него перед глазами, лишённые всякого смысла. И тогда он отложил в сторону философский том, прошёл в библиотеку и вскоре вернулся оттуда с поэмой об Аттикусе.