На другой день, в третьем часу, Публий Аврелий спокойно отправился к базилике Юлия[36] и, направляясь в школу Арриания, свернул на кливиус Аргентариус, чтобы не столкнуться со сборищем адвокатов, прокуроров и просителей, что толпились возле здания.

Робкое осеннее солнце с трудом пробивалось сквозь облака, но сенатор всё равно накинул на голову капюшон. Он приметил в толпе двух или трёх клиентов, которые давно уже осаждали его с разными просьбами, и понадеялся, что в таком виде его не узнают и он избежит их назойливого внимания.

— Смотри-ка, это сенатор Стаций! — услышал он чей-то возглас за спиной. — Я едва узнал его в этом капюшоне…

Притворившись глухим, патриций поспешил к храму Сатурна, где надеялся найти укрытие в галерее, если успеет свернуть на кливиус Капитолино.

Краем глаза он приметил группу клиентов, которые преследовали его, можно сказать, по пятам, и с каждым шагом их прибывало, так что теперь его уже упрямо нагоняла небольшая толпа. Видя, что дело плохо, сенатор ловким приёмом срезал путь на Рупе Тарпеа и взбежал по лестнице «Сто ступеней».

— О милостивый Гермес, мы потеряли его! — услышал он чей-то огорчённый возглас.

— Но ведь он только что был тут! Мне так нужно было выпросить у него один пустячок…

— И не говори! Я уже несколько месяцев ищу его, чтобы вручить прошение…

Спрятавшись за пинией на выступе скалы, Аврелий затаил дыхание: если его увидят в такой позе, мало что останется от его сенаторского величия и репутации щедрого человека, какой он всегда славился.

— Бесполезно, он убежал! — обозлился раздосадованный сыщик. Один за другим прекратили преследование и остальные.

Когда же скрылся последний из них, Аврелий осторожно вышел из своего укрытия и спустился к театру Марцелла.

Там, между мраморными колоннами храма Аполлона Целителя и портиком Октавии, должны были находиться классы Арриания.

Выйдя из-под большой арки, Аврелий увидел орущую под ритмичные удары медников толпу и в ней группу учащихся, которые усиливали всеобщий гвалт и шум, громко декламируя стихи известного поэта.

Расположившись у портика в довольно неудобных позах, ученики иногда умолкали, склонившись над своими навощёнными дощечками, которые заменяли им дорогостоящий папирус, и что-то записывали на них стилусом.

Грамматик[37] диктовал им с кафедры стих за стихом, а учащиеся старались запомнить их или с трудом записать на дощечки под строгим взглядом учителя.

— «Не изведаешь наслаждений и даров Венеры?» — услышал Аврелий, и ему почудилось, будто он увидел впереди служителей Кибелы, направлявших на себя священный кинжал, чтобы навсегда отказаться от любви и потомства.

— О каком стихе идёт речь, бездельники? — прогремел строгий грамматик, глядя на учеников, униженно опустивших головы. — Невежды, глупцы, неучи, не знаете «Энеиду»! Книга четвёртая, стих тридцать два.

— Тридцать три, — невольно поправил Аврелий, и все глаза обратились к нему. Грамматик метнул на него убийственный взгляд и открыл было рот, чтобы возмутиться.

— Это верно, смотрите сюда! — воскликнул один ученик, показывая свиток со стихами Вир-гилия, и все ребята рассмеялись. Старик злобно посмотрел на Аврелия и закричал, тщетно пытаясь восстановить порядок.

Воспользовавшись сумятицей, Аврелий удалился и стал искать Панеция. Он думал найти его возле лавок, приспособленных под школьные классы.

Многие дети обоего пола сидели всё утро в этих каморках, поскольку родители из-за непогоды попросили Арриания вести занятия с самыми маленькими детьми в помещении, а не на открытом воздухе.

Сенатор не без труда протиснулся сквозь толпу лохматых детишек в претекстах и разноцветных лентах, с буллами[38] на шее, но сколько ни осматривался, так и не смог нигде найти эфесянина.

— Не могу заплатить тебе больше, Мар-ций, — услышал он в этот момент. — Твои методы допотопны, они давно устарели, и четыре года, чтобы обучить детей письму, это слишком много.

Узнав голос Оттавия, жениха покойной Лучил — лы, любопытный патриций незаметно приблизился к нему.

— Я работаю почти задаром, лишь бы не умереть с голоду. Любой ремесленник зарабатывает больше меня! — в гневе закричал нотариус[39]. — Если бы мог начать всё сначала, то предпочёл бы варить свинцовые трубы, как мой отец, вместо того чтобы терять время на учёбу!

— А я что должен сказать? — эхом отозвался калькулятор[40], размахивая счётами. — Спустя двадцать лет преподавания обнаруживаю теперь, что глубоко ошибся, когда выбрал профессию!

Оттавий, не обращая внимания на протесты, раздавал указания направо и налево тоном человека, который ожидает, что его распоряжения будут немедленно исполнены. Однако он не учёл укоренившуюся косность своих подчинённых…

— Повесили таблички с алфавитом? — громко вопрошал молодой человек. — Все должны быть на виду, более того, наверное, лучше прикрепить их к тогам детей, чтобы они учились складывать слова на ходу…

— Оттавий, что это ты ещё придумал? — с волнением прервал его учитель. — Ты в самом деле хочешь, чтобы мы обучали их греческой грамматике на латыни?

— Да, Бибеций. Здесь лишь у немногих детей была дома кормилица-гречанка, и если вести урок на языке, которого они не знают, они ничего не поймут.

— Но, но… это неслыханно! — запричитал строгий грамматик.

Патриций улыбнулся. «Да, Помпония не ошиблась, предположив, будто Оттавий хочет руководить школой совершенно новыми способами. И, похоже, ему предстоит немало хлопот», — подумал он, наблюдая за преподавателями. Их лица явно говорили о намерении противостоять любому новшеству.

— Вижу, ты полон оригинальных идей, — заметил Аврелий, выходя из укрытия. — Теперь остаётся только обрести достаточно власти, чтобы утвердить их, — добавил он не без насмешки.

— Сенатор, поверь, мне действительно нужна эта власть, — со вздохом ответил молодой человек. — Мы живём в эпоху расцвета империи, а наша школа осталась во временах Пунических войн — всё те же повторяющиеся методы, всё те же авторы, которых нужно учить наизусть, старый Энний, тот же Андроник… Мне пришлось воевать даже за то, чтобы ввести в программу Вергилия. Слишком современный, возражали они мне! Да, мне предстоит большая работа…

Тут какой-то тощий невысокий человечек с неприятным лицом встрял между ними и с волнением произнёс:

— Уважаемый учитель, мой долг сообщить тебе, что один ученик, некий Манлий, вот уже несколько дней не приходит в школу. С Панеци-ем я ещё не говорил. Его нисколько не беспокоит отсутствие учеников на занятиях, он… — человек явно хотел заручиться благоволением будущего хозяина.

— Наверное, он заболел, Тертуллий, — ответил Оттавий.

— Да нет, уважаемый учитель. Вчера я проходил мимо рынка, и он бросил в меня кипарисовую шишку! Прошу разрешения как следует применить ферулу чтобы вразумить этого негодника! — И он помахал в воздухе тростью, которой наказывали неисправимых учеников.

— Будь осторожен. Чтобы дети исправлялись, их можно унизить, но нельзя доставлять им физическую боль, — ответил Оттавий.

— Тертуллий отличный литератор[41], но слишком строгий, — сказал он потом Аврелию, как бы извиняясь. — Мы с ним думаем по-разному. Я лично вовсе не убеждён, что непременно нужно страдать, если хочешь чему-то научиться. Более того, я считаю, что в тепле и без палки дети лучше занимаются. Уж я-то знаю кое-что об этом, потому что мне пришлось учить греческий на морозе, притом что пальцы у меня коченели. Но здесь очень скоро у школьников появится гардероб и уборная, и на переменах рабы будут разносить завтраки. Моя школа станет образцом для всего Рима!

Аврелий заметил, что, увлечённо говоря о своей идее, Оттавий невольно выделил слово «моя».

«А что же Панеций, — задался вопросом патриций, — что будет с ним?» И представил, как того отстранят от дела со всеми почестями, лишь бы держался подальше от новой восходящей звезды…

— Это похвально, что ты так усердно заботишься о процветании и финансовых благах твоего приёмного отца, — с откровенным сарказмом заметил патриций.

Оттавий побледнел: для молодого человека, горящего жаждой преобразований, этот намёк на ничтожную выгоду прозвучал как смертельное оскорбление.

— Я — сын Арриания, — заявил он, обозлившись. — И за многое ему благодарен, не встреть я его…

— То был бы сейчас самое большее скромным учителем в какой-нибудь провинциальной школе, как тот нотариус, которому ты отказал в прибавке жалованья, — завершил коварный сенатор.

Молодой человек, всё такой же бледный, с трудом сдерживал негодование.

— Ты ошибаешься, Аврелий, думая, будто для меня самое важное — деньги, — ответил он изменившимся голосом. — Главное для меня — репутация учёного и право каждого, кто этого заслуживает, получать образование. Культура — пока ещё привилегия немногих избранных, и зачастую, чтобы приобрести знания, приходится идти в услужение к тем, кто всегда обладал ею. Я слышал, как ты поправил Тушо. Ох, не сомневаюсь, что тебе легко было указать на неточность старого грамматика и выглядеть великим знатоком, высмеивающим его перед учениками. У тебя была няня-гречанка, учившая говорить, а вечером перед сном наставник читал тебе «Илиаду»… Мои скромные попытки создать хорошую школу кажутся смешными утончённому сенатору Стацию. Но для меня, выросшего в небольшом селении, где не было ни одной библиотеки, для меня, жадного до книг и поэзии, школа была всем. И сейчас у меня есть, наконец, возможность разделить с другими то, что я сумел получить ценой стольких жертв! И если кто-то, вроде Марция, претендует на одну из них, — он страстным жестом указал на кафедру, — ради того лишь, чтобы получить четыре acca и оставить их потом в купоне[42], то пусть лучше стоит в очереди в приёмной какого-нибудь знатного человека и целует ему руку в обмен на спортулу!

— Ну, успокойся, юноша, ты принимаешь всё слишком близко к сердцу, — снисходительно проговорил патриций.

Оттавий покраснел, потом постепенно гнев его обернулся глубоким огорчением.

— Не веришь мне, — сказал он. — Считаешь тщеславным и незрелым… Это верно, я ещё только начинаю, однако хорошо знаю, что должен делать. С высоты своей родословной и с претензией на мудрость ты, наверное, полагаешь наивной горячность, с какой я отстаиваю свои принципы. Моя непримиримость, конечно, заставляет улыбнуться такого человека, как ты, который может себе позволить шутить по поводу более серьёзных вещей…

Патриций слушал с любопытством, не зная, негодовать или хвалить его за такой пыл. Было что-то верное в том, что утверждал этот юноша, и не всякий способен подобным тоном разговаривать с аристократом, который в силах помочь его карьере или, наоборот, загубить её на корню.

— Ты разочаровал меня, знаменитый сенатор, — сурово продолжал Оттавий. — Мне так хотелось познакомиться с тобой после того, что я слышал о тебе от Ремния, Музония, Клувия. Они говорили, что ты жадный до знаний, вдумчивый читатель, интересующийся всеми науками, и я предвкушал удовольствие от встречи с тобой. — Аврелий был невольно польщён. — Однако меня предупреждали о твоём высокомерии, и теперь, познакомившись с тобой, я понимаю, что хотели этим сказать!

Сенатор молча выслушал это замечание. В сущности, это хорошо, что кто-то отваживается хотя бы иногда высказать всё, что думает о нём. И Оттавий, столь далёкий от елейного лицемерия Арриания, наверное, больше всего подходил для того, чтобы произнести эти слова.

— Смелее, я уверен, это ещё не всё, — ответил Аврелий, стоически ожидая худшего. — Столь суровые судьи, конечно, называли меня ещё и пьяницей и распутником…

— О да! — улыбнулся молодой человек. — Представляешь, мне даже посоветовали не подпускать тебя к Лучилле… — с пылом продолжал он, но вдруг осёкся и воскликнул: — Боги мои, я так увлёкся разговором, что даже забыл, что она умерла! — и замолчал, потемнев лицом.

Аврелий опустил руку ему на плечо, пока тот прочищал горло и приходил в себя. При виде горя Оттавия патриций вдруг почувствовал себя ненужным и усталым.

Именно они, эти молодые люди со своим сумасшедшими мечтами, движут миром, а не такие, как он, считающие себя слишком зрелыми, чтобы ещё питать какие-то иллюзии…

— Приходи как-нибудь посмотреть на мою библиотеку, — неожиданно пригласил он Оттавия и удалился, не попрощавшись.

Покинув школу, Аврелий направился на форум Олиторио, где смешался с толпой, которая растекалась от лавки к лавке и заглядывала в термополиум[43], чтобы наскоро перекусить в середине дня.

Когда сенатор проходил мимо стойки, возле которой толпилось особенно много народу, ему показалось, будто он узнал человека, склонившегося над чашей с разбавленным водой вином.

Это оказался тот самый Марций, которому Оттавий недавно сделал выговор. Аврелий тоже встал в очередь и, получив чашу отвратительного вина, постарался оказаться возле неудачливого нотариуса.

— Два acca за эту пакость! — посетовал Аврелий, желая завязать разговор. Но учитель недоверчиво посмотрел на него: он не только помнил, что этот незнакомец долго разговаривал с Оттавием, но сразу же верно оценил стоимость его дорого плаща из коричневой шерсти. Что делал этот тип в жалкой таверне?

— Что скажешь о школе Арриания? — льстиво продолжил патриций. — У меня двое детей, мальчик и девочка, которых пора отправить в школу…

— А зачем такому, как ты, отдавать детей в общественную школу? — удивился нотариус.

— Ну, ведь давно прошли времена, когда Катон Цензор сам воспитывал, растил и даже купал своих детей, — возразил Аврелий.

— Ты ведь можешь позволить себе частного наставника, — с презрением заметил Марций, указывая на обувь и одежду сенатора.

— Дело не только в деньгах. Мои дети бунтари по характеру и не стали бы уважать простых рабов. К тому же многие из этих греческих педагогов имеют… странные предпочтения.

— Ну, если ты об этом, то в школе они тоже не будут в безопасности! Посмотри на Оттавия. Когда он приехал в Рим, у него была только штопаная тога. Но благодаря смазливой физиономии он быстро сделал карьеру…

Аврелий насторожился, притворившись, будто ошарашен такой новостью.

— Давай договоримся: я ничего не утверждаю, это лишь слухи, — сразу же отступил Мар-ций и, допив своё вино, быстро ушёл.

Покидая термополиум, патриций задался вопросом, что за тяжёлая ноша вынудила этого недовольного старого учителя отвести душу. Надо постараться побольше разузнать об Оттавии.

Выйдя на улицу, он хотел было взять общественные носилки, чтобы вернуться домой, как вдруг его внимание привлёк мальчик, сидевший на невысокой ограде возле прилавка с овощами. Его тоненькая правая ножка, обутая в старый, слишком большой сапожок, была короче левой, свисала и постукивала по стене.

Откинув упавшие на глаза волосы, мальчик нацелился рогаткой в муху, сидевшую в этот момент на груде луковиц, сощурился и выстрелил. Ягодка бузины со свистом пролетела мимо.

— На твоём месте я бы взял кипарисовую шишку, — посоветовал сенатор, узнав мальчика, который воровал сладости в доме Арриания.

Мальчик взглянул на него, не зная, как быть. Потом взял свою капсу[44], лежавшую рядом, и спрыгнул на дорогу.

Аврелий успел ухватить его за шиворот.

— Слишком торопишься, молодой человек! Спорю, что ты тот самый Манлий, которого с палкой в руке повсюду ищет Тертуллий. Почему ты не в школе?

Мальчишка пожал плечами.

— Я не сделал упражнение по греческому, и учитель побил бы меня, — признался он, состроив рожицу и теребя буллу.

— А что, так уж сильно бьют учителя?

— Не все. Тертуллий самый злобный. Он свободный человек и недоволен, что приходится заниматься таким низким делом. Вот и отводит душу на школьниках… Но только на таких, как я, которые ничего не стоят. Видел бы ты, как он обращается с молодыми господами, которые приходят в школу в сопровождении папас!

— Папас?

— Ну да, наставник, педагог, учитель! Нянька, говорим мы, чтобы посмеяться над молодыми господами: папас будит их, одевает, моет, покупает завтрак и присутствует на уроках вместе с ними, сидит рядом на парте, чтобы помочь выполнить здание.

— А тебе, выходит, некому помочь? Твой отец, твоя мать… — хотел было узнать Аврелий, но сразу пожалел об этом. Изношенная, старая капса и потрёпанные свитки в ней говорили лучше всяких слов.

— Мой отец старьёвщик. Он целый день возит свою тележку и к вечеру еле держится на ногах от усталости. И потом, он не умеет писать даже по латыни, не то что по-гречески. Однако он хочет, чтобы я ходил в школу, и гробит своё здоровье, лишь бы и дальше платить этим проклятым учителям.

— Он прав, — согласился патриций. — Сегодня совершенно необходимо иметь хотя бы начальное образование, чтобы найти приличную работу.

— Ты как мой отец — только и умеешь, что читать мораль, но в школу-то хожу я, и Тертуллий бьёт меня, а не тебя или его! — возразил Манлий. — Пока жива была мама, всё было по-другому: она слушала, как я готовил уроки, хотя и не понимала ничего, и всегда клала мне в капсу какую-нибудь сладость, чтобы поел в полдень. А теперь у меня с собой только кусок хлеба, но и он не радует, потому что я думаю о Квартилле… — Мальчик говорил торопливо, без остановки, словно эти мысли уже давно рвались наружу, только некому было высказать их. — Квартил-ла — моя сестра. Она не растёт, при нынешней кормилице от девочки остались кожа да кости. Говорят, долго не протянет, — мрачно произнёс он. — А мама умерла, когда родила её…

У мальчика навернулись на глаза слёзы, но он тут же, как взрослый, взял себя в руки и перестал плакать.

Аврелий положил руку ему на плечо и, стараясь выглядеть не слишком навязчивым, предложил:

— Знаешь, раз уж ты всё равно пропустил урок, что, если мы перекусим где-нибудь поблизости?

Вскоре, получив блины с мёдом и хорошую порцию сосисок под соусом, мальчик в полной мере оценил странное предложение патриция.

— Послушай, Манлий, хочешь поработать на меня? Нужно всего-то внимательно смотреть и слушать. Мне важно знать всё, что происходит в школе. За это буду давать тебе два acca в день. И помогу делать уроки, если хочешь. Конечно, чтобы служить моим разведчиком, придётся каждый день ходить в школу…

Манлий с сомнением посмотрел на него:

— А ты, может, тоже учитель?

— Нет, но я владею греческим языком.

— Неужели? Знаешь, Тертуллий ведь такой придирчивый…

— Полагаю, что справлюсь, — заверил Аврелий, который выучил язык Эллады ещё раньше латинского.

Мальчик, однако, не спешил соглашаться.

— Интересно, а зачем тебе это? Ты не внушаешь доверия, — проговорил он, сощурившись и хитро глядя на Аврелия. — Я не дурак. Я видел тебя в доме Арриания, на тебе была такая же тога, как моя, с красной полосой. Такие носят только дети и магистраты. Ну, а поскольку с буллой, судя по всему, ты расстался уже давно, то, наверное, очень важный человек…

— Ну да, — вздохнул Аврелий. — Поэтому и не могу сам бывать там, где хотел бы. И мне нужен человек, который собирал бы для меня сведения… А кроме того, я, возможно, мог бы найти хорошую кормилицу для твоей сестры… — добавил он, чтобы уж окончательно перетянуть собеседника на свою сторону.

Манлий с подозрением посмотрел на него, но блинчики с мёдом, которые добавил ему в тарелку Аврелий, сделали своё дело — недоверие ушло.

Договор был заключён.

Когда патриций вернулся домой, Парис заговорил с ним печальным голосом осуждённого, который только что увидел виселицу из окна своей темницы.

Вечно унылый, постоянно жаловавшийся на здоровье управляющий шёл по атриуму, неся уйму мазей, лосьонов и настоек, и старался выпытать у лекаря последние советы.

— Что с ним на этот раз? — спросил Аврелий румяного Иппаркия. Парис уже страдал диспепсией, запором, астмой, бессонницей и спазмами в желудке.

— Ничего особенного. Просто он глубоко убеждён, что болен, и, чтобы почувствовал себя лучше, ему нужно дать какое-нибудь безвредное средство, — спокойно объяснил врачеватель и выставил патрицию весьма солидный счёт.

Аврелий, желая поскорее закончить разговор, оплатил его, не задумываясь, и тотчас поинтересовался:

— Ну а что же с той грязью?

— Не знаю, что ты думал найти в ней, сенатор, но это была всего лишь смола из Иудеи, лучшего качества и без всяких добавок.

Патриций с недоверием посмотрел на него. Значит, промахнулся. В сущности, его подозрения были вызваны лишь отсутствием мокрых следов на полу, «Лучилла могла ведь закрыть задвижку и после того, как вытерлась… Кастор прав: теперь ему всюду мерещились преступления.

— Ну, если нет других вопросов… — сказал Иппаркий и откланялся, и Аврелий притворился, будто не знает, что прежде чем уйти, он заглянет к Ортензию, чтобы получить в подарок вазу с медовым инжиром для лечения своего не проходящего кашля.

— Подожди! — задержал его патриций. Учитывая огромный счёт, он решил в полной мере воспользоваться его консультацией.

— Если нет речи о каком-то заболевании, возможно ли, чтобы этой девушке, скажем так, помогли умереть?

— Ты хочешь сказать — могли ли её убить? Конечно!

— А как?

— Ну, достаточно было крепко сдавить сонную артерию.

— Нет. У Лучиллы на шее не было никаких следов, во всяком случае подобного характера.

— А что скажешь об уколе в голову — от уха до уха?

— Нет, не получится. На голове и на волосах не было следов крови.

— Ну, ещё её могли утопить или задушить. Или же ввести какой-нибудь яд без запаха.

Бесполезно гадать, сенатор Стаций. Пока не осмотрю труп, могу делать только самые общие заключения, — заверил Иппаркий, разводя руками.

— Ладно, иди. Да, кстати, по пути домой загляни в Субуру и осмотри там одну новорождённую.

Врач, уже привыкший к причудам Аврелия, взглянул на него без удивления. Разве тот не отправлял его однажды осмотреть гладиатора… Впрочем, у каждого свои тараканы в голове, но сенатор Стаций, в отличие от других, оплачивал своих звонкой монетой.

Едва удалился Иппаркий, как в комнату влетела взволнованная Помпония:

— Её нельзя кремировать! Лучилла не хотела этого, она почитала Кибелу и…

— И она! — удивился Аврелий.

— А также Изиду, Артемиду и целый сонм других богинь! Сейчас очень многие молодые люди увлечены этими экзотическими культами.

— Это верно. С тех пор как люди перестали верить в богов Олимпа, они только и делают, что ищут, кем бы их заменить, — рассердился сенатор, который, как эпикуреец, не верил ни в римских, ни в каких-либо иных богов.

— Бедняжка хотела, чтобы её похоронили, — продолжала матрона. — В трудную минуту она просила об этом отца и сказала также, что оставила что-то вроде нравственного завещания. Это теперь в большой моде у молодёжи.

— Отчего же ты не сказала мне об этом раньше? Такой документ, наверное, многое объясняет!

— Мы ничего не нашли. Возможно, она сама уничтожила его, когда преодолела депрессию. С другой стороны, это не единственное, чего недостаёт из вещей Лучиллы. Пропали нефритовая булавка и черепаховый гребень. Но, так или иначе, я не об этом хочу поговорить с тобой…

Матрона осторожно осмотрелась и шёпотом поинтересовалась:

— Мы тут одни?

— Совершенно одни, если не считать сотни рабов, шести поваров, двух массажисток, десяти вольноотпущенников и управляющего.

— Я хочу кое-что сообщить тебе, — драматическим тоном произнесла Помпония.

Аврелий возвёл очи горе.

— Молю тебя всеми нимфами! Надеюсь, это не будет рассказ о последнем любовном приключении Мессалины!

Но у Помпонии в колчане имелись совсем другие стрелы:

— Позавчера, когда ты расспрашивал меня об Арриании… Ну, я не хотела тебе говорить, хотя, с другой стороны, в наши дни это стало обычным делом, и ты, как человек широких взглядов… Однако из уважения к моей бедной племяннице, да избавит её Аид от мучений…

— Ближе к сути! — призвал патриций.

— Короче, несколько лет назад в школе произошёл скандал: один ученик обвинил Арриания в том, что он делал ему непристойные предложения. Мой племянник решительно всё отвергал, утверждая, что юноша просто хотел отомстить ему за обиду, но передал его семье некую сумму при условии, что они снимут обвинения.

— Ты считаешь, обвинение было правдой? Если у человека чиста совесть, то врядли он готов платить, — заметил Аврелий. Слова того учителя, Марция, были, видимо, небезосновательны и продиктованы не только обидой…

— По правде говоря, я с трудом верю в это, — ответила матрона. — Тот юноша был вольноотпущенником, и было бы очень глупо со стороны такого известно ритора, как Аррианий, — независимо от того, были у него такие намерения или нет — обращаться с таким предложением к римскому гражданину, когда в его распоряжении сколько угодно юных сговорчивых рабов.

— Ну да! Что допустимо с рабами, то становится преступлением, если в дело втянут свободный гражданин, подросток. Красная полоска на его тоге как раз и показывает, что юноши эти столь же священны, как и высокие магистраты: никто не смеет поднимать на них руку или порочить…

— Во всяком случае, этот ученик отказался от предложенных денег и настаивал на своём. Школьные учителя дружно встали на защиту Арриания, и адвокат охарактеризовал мальчика как бунтаря, едва ли не преступника, способного на разные ухищрения и даже на шантаж. Короче, семье пришлось отказаться от обвинения, даже не дождавшись решения суда. С тех пор больше никаких разговоров об этом не было.

— Не знаешь ли, Панеций работал в школе, когда разразился этот скандал?

— Работал, а почему спрашиваешь об этом?

— Так, из любопытства. В любом случае не знаю, стоит ли продолжать расследование. Мой врач говорит, что в асфальтите нет никаких следов отравы.

— Это ещё ничего не значит! «Лучилла была убита другим способом! — воскликнула матрона вопреки всякой логике. — Надеюсь, ты не перестанешь заниматься этой историей, верно? Пообещай, что продолжишь, сделай это ради меня!

— Хорошо, Помпония, — успокоил её Аврелий, которому нужен был только хороший повод, чтобы двигаться дальше. — А ты узнала что-нибудь о Камилле? — как можно равнодушнее спросил он.

— Нет ещё, но если она сделает хотя бы один неверный шаг, мы первые об этом узнаем. Одна их моих шпионок дружит с её любимой служанкой.

— С Яоридой?

— Нет, этой рабыни у неё больше нет. Перед свадьбой Камилла дала ей вольную.

— Знаешь, где её найти? Вольноотпущенники нередко остаются неподалёку от своих бывших хозяев.

— Но не Яорида. Она просто исчезла. Камилла долго искала её, но напрасно. Наверное, уехала из Рима. Спроси сам у Камиллы, когда будешь на поминках.

— Если Корвиний позволит…

— А ты разве не знаешь? Он завтра уезжает в Капую. На целую неделю.

— Великолепно! — обрадовался Аврелий и даже забыл на мгновение, что встретит очаровательную Камиллу не в добром расположении духа, а на печальных поминках.

— Кастор! — прогремел сенатор, как только матрона ушла.

Грек, который ещё немного и уговорил бы новую смотрительницу гардероба заглянуть к нему в комнату, выругался сквозь зубы и, сделав хорошую мину при плохой игре, поспешил на помощь своему господину и хозяину:

— Что случилось, господин, варвары осаждают город?

— Отправляйся в дом Арриания и осмотри тело Лучиллы, прежде чем её похоронят. Обрати внимание, нет ли следов, даже еле заметных, на шее или на лице и вообще признаков удушения.

— Будет сделано, хозяин, — безропотно ответил грек. Он так старался, столько потратил усилий, чтобы уговорить эту смотрительницу гардероба…

— И как только сможешь, сходи к меняле Корвиния и забери мешочек с деньгами. Двух дней хранения вполне достаточно.

— Что-нибудь ещё, господин?

— Да, найди мне кормилицу.

— Кого? — переспросил грек, не веря своим ушам.

— Кормилицу, Кастор, кормилицу, няню для грудной девочки.

— Я не знаю, где найти такую женщину, господин. Меня давно уже отлучили от груди!

— Не для меня, старый козёл, она нужна ребёнку! Грудному ребёнку!

«Боги! — воскликнул про себя Кастор. — Если без конца прыгать из одной кровати в другую, ещё и не такое может случиться…»

— Поздравляю! — воскликнул грек, широко улыбаясь.

— Иппаркий осмотрит девочку без ведома её отца и сообщит тебе всё, что надо, — невозмутимо продолжал Аврелий.

Кастор ушёл, качая головой, не в силах понять, что происходит. Хозяин явно перегибал палку со своими поручениями: где он теперь — о боги Олимпа! — найдёт кормилицу?

И вдруг вспомнил, что одна подруга новой смотрительницы гардероба недавно родила. Это задание может, в сущности, получиться очень даже выгодным: женщины, как известно, всегда тают, когда встречают мужчину, любящего детей.