В то роковое утро ещё до восхода солнца великолепный паланкин с матовыми стёклами и занавесками из тончайшего полотна медленно несли по мощёным улицам Рима восемь могучих, чернокожих нубийцев.

Рабы-глашатаи шли впереди паланкина, за ним шествовал Кастор в роскошном синтезисе[6] из гардероба хозяина, и далее следовала толпа слуг.

Верный секретарь нёс на красной подушке свадебный подарок — инкрустированную слоновой костью шкатулку, в которой находилось десять алебастровых египетских баночек с кремом, источавших густой аромат мирры и розы. Чтобы сохранить его, баночки держали в подземном леднике среди кусков льда, куда Аврелий отправлял для охлаждения свою цервезию[7].

— Ну, вот и приехали, наконец, — зевнув, произнёс сонный патриций, стараясь окончательно проснуться после раннего побуждения.

В этот предрассветный час большая часть Рима уже была на ногах и трудилась. Лавочки у ворот города открывались, а торговцы, для которых они служили ещё и домом, распахивали деревянные ставни, быстро удаляя все следы ночлега: соломенные тюфяки засовывались на антресоли, узкие кожаные раскладушки превращались в небольшие скамейки для первых покупателей, которые вскоре появятся. Столы, отмытые от остатков вчерашнего ужина, как по волшебству превращались в прилавки, доверху заполненные товарами вдобавок к тем, что висели на верёвках, натянутых с одной стороны улицы на другую.

Аврелия, известного полуночника, Парису пришлось буквально силой стащить с кровати. Заботливый управляющий был единственным из слуг, кто умел оставаться глухим к сонным ругательствам хозяина.

Понадобилось добрых два часа, чтобы искупаться, побриться и выбрать тунику, не говоря уже о времени, какого требует сложнейшее облачение в тогу, все складки которой должны быть уложены как нельзя лучше.

В таком вот безупречном виде, с пурпурной лентой — латиклавой — на самом виду, как и положено сенатору, Аврелий и вышел из паланкина перед домом Арриания.

— Аве, Аврелий! — встретил его хозяин, предлагая в знак приветствия хлеб и соль.

— Сенатор Стаций! — воскликнул красивый юноша атлетического сложения с влажными чёрными глазами и пожал ему руку уверенным жестом, не слишком заискивающим, но и не слишком нахальным, что очень понравилось патрицию. — Я слышал о твоей великолепной библиотеке…

— Оттавий, ну неужели и в день свадьбы нельзя обойтись без разговоров о библиотеке? — прервала его Помпония, подойдя в этот момент в окружении целой толпы служанок. — А где же невеста?

— Ещё готовится. Если пожелаете проследовать за мной, можем перейти к усыновлению, — предложил Аррианий, с удовольствием потирая руки.

Аврелий не спеша прошёл в таблинум, смирившись с тем, что его ждёт смертельная скука. Есть что-то раздражающее в этом учителе риторики, подумал он, что-то приторное и елейное в его нарочитой вежливости, казавшейся фальшивой, подобно вопросам — риторическим, кстати сказать, — на которые уже известны ответы.

Спустя два часа, потраченных на выслушивание Арриания и невероятно говорливой Помпонии, сенатор задался вопросом, когда же, наконец, начнётся брачная церемония. Но, увы, он ещё не знал о визите учеников.

Неожиданно из атриума донёсся какой-то громкий шум, учитель риторики поспешил изобразить на своём лице приличествующую случаю широкую улыбку, и Аврелия, который по неосторожности оказался рядом с ним, окружила целая толпа школьников в тогах с красной, как и у него, каймой в знак святости отрочества[8].

Священного, однако, у этой шайки мальчишек имелось очень мало, во всяком случае, если судить по тому, с каким исступлением они набросились на Аврелия без всякого почтения к его сенаторским знакам отличия. Начищенные до блеска невысокие сапоги с полулуниями они бесцеремонно затоптали, а безупречная тога, которую тянули во все стороны липкие руки, в один миг утратила красоту своей драпировки.

Один из мальчишек прыгнул на сенатора прямо с бюста Гомера, а другой раскачивался над ним, повиснув на шторе таблинума; третий, с густыми кудрями, ниспадавшими на лицо, прихрамывая, выбирался из кухни с украденными там сладостями.

Аврелий отважно держался некоторое время, но потом после очередного удара решил осторожно ретироваться во внутренний дворик, где надеялся как-нибудь исправить ущерб, нанесённый его изысканному сенаторскому одеянию.

Вскоре, более или менее приведя себя в порядок, он принялся искать надёжное место, где можно было бы переждать это нашествие.

— Да, это, конечно, не дворец, — услышал он за спиной чей-то мягкий голос. Очевидно, кто-то имел в виду стены, нуждавшиеся в срочной штукатурке, и сдвинутые черепицы на крыше.

Патриций обернулся и вытаращил глаза, сражённый чарующим миражом: между обшарпанных колонн стояла невеста — стройная фигурка, обтянутая белоснежной туникой с золотой оторочкой. И вдобавок — о чудо какого-то великодушного бога! — в её изящных жестах, в гордом пожатии плечами, в смеющихся глазах вспыхнула вдруг та колдовская искра, какой не было у неё тогда, в доме Помпонии.

Сенатор даже издал возглас удивления, а девушка откинула назад голову с густой копной чёрных волос, которые вопреки всем приличиям мягкими локонами закрывали уши, украшенные золотыми полулуниями. Только императрица, легкомысленная Мессалина, смела представать на публике с такой причёской!

Увидев, как изумился сенатор, девушка рассмеялась. Звонкий смех её походил на звучание кимвалов. Этот был звук самой жизни, которую не в силах были обуздать тесные рамки приличий.

— Лучилла? — проговорил Аврелий, не веря своим глазам. Когда он видел её первый раз, она была сама скромность, теперь же смотрела на него из-под тёмных ресниц прямо и с веселой дерзостью.

— Ты ошибаешься, я — Камилла! — засмеялась женщина. — Не удивляйся! Все попадают в эту ловушку, потому что мы с Лучиллой абсолютные близнецы и никто не может различить нас!

— Богиня Афродита пожелала сделать нам, смертным, двойной подарок! — в восхищении воскликнул патриций.

Почему же Помпония ничего не сказала ему об этом? Он был уверен, что коварная матрона промолчала нарочно.

— А ты, наверное, сенатор Стаций, друг тётушки… Иди сюда, познакомлю тебя с моим мужем, — шепнула девушка с лёгкой гримаской, которая подчеркнула надутую нижнюю губку.

Когда они направились к входу в таблинум и Камилла шла рядом, даже никак не касаясь его, патриций вдруг почувствовал, как в нём пробуждается жгучий интерес, какой Лучилла при всей своей необыкновенной красоте никогда не могла бы в нем пробудить.

Камилла отступила чуть в сторону, пропуская его, сенатор вошёл комнату и до крайности изумился. Мужчина сидел за мраморным столом к нему спиной, но Аврелию хватило быстрого взгляда, чтобы узнать его: продолговатая голова, лысина, плохо скрытая стараниями парикмахера, покатые плечи, длинные, волосатые, как у обезьяны, руки.

— Элий Корвиний! — в потрясении воскликнул он, и человек быстро обернулся.

— Аве, Аврелий, дорогой мой, рад, что ты здесь. Давно не виделись.

— С тех пор, как ты пытался навязать мне фальшивые векселя, — вспомнил сенатор, которому уже не раз приходилось избегать обмана хитрого банкира.

— Я надеялся отыграться за твою негласную конкуренцию в Цизальпинской Галлии, — оправдался Корвиний. — Из-за тебя мне пришлось закрыть филиал в Мантуе.

— Что же удивляться, что твои клиенты покинули тебя, Элий. Ты ведь одалживал деньги под баснословный процент…

— Я не занимаюсь благотворительностью, сенатор Стаций. Я работаю для того, чтобы получить доход. Ты же, благодаря латифундиям, унаследованным от предков, можешь себе позволить быть честным. Я же моментально обанкрочусь, если стану довольствовался жалкими двенадцатью процентами годовых за те деньги, которые одалживаю.

— Это процент, установленный законом.

— Закон, закон! Если создают столько ограничений свободной инициативе, то скажи-ка мне, что дальше-то будет с экономикой? Ах, где те прекрасные времена, когда банкиры держали в кулаке всю страну, открывая и закрывая свои биржи! Теперь всё наоборот, прощайте головокружительные сделки, ведь у нас отняли даже право на откуп налогов и передали его имперским чиновникам! И сегодня нам приходится довольствоваться крохами: обменный курс, кое-какие кредиты… Так или иначе, тебя всё это мало интересует. Мне известно, что ты поручил управление своим имуществом какому-то вольноотпущеннику!

— Да, очень толковому человеку, Парису. Я считаю, что имею больше, чем трачу, и не собираюсь копить деньги за счёт некоторых невезучих бедняков!

— Вы, аристократы, все одинаковы! Разве не знаешь, сенатор Стаций, что деньги должны умножаться, постоянно воспроизводить сами себя?

— Но твои ставки отвратительны. Если слишком перегружать осла, рискуешь вскоре увидеть, как он сдохнет под своей ношей.

Корвиний усмехнулся:

— Ослов в империи сколько угодно, и века не хватит, чтобы все подохли! Постарайся лучше не ставить мне больше палки в колёса, иначе останешься ни с чем. Видел, что у тебя получилось в Иберии[9]? Ты не смог открыть там ни одной конторы!

— Да, это верно, все мои конторы были полностью уничтожены какими-то загадочными пожарами…

— Не повезло, дорогой коллега. Что же касается честности, то ты ведь не станешь уверять меня, будто твоя дружба с императором Клавдием никак не повлияла на тот исключительный обменный курс в Нумидии[10], какой тебе удалось установить недавно!

— Ты удивишься, но это действительно так. Просто я предложил правильное решение, и мне очень жаль, что тебя исключили из этого дела. Знаю, что ты потратил немалую сумму, чтобы побудить министра Палланте помочь тебе.

— Ну что же, мы квиты. Поэтому давай пожмём руки и не будем больше портить друг другу нервы. Мы ведь здесь для того, чтобы отпраздновать свадьбу.

— Кстати, поздравляю, у тебя прекрасная жена, — сказал сенатор, указывая на Камиллу, которая, как верная супруга, молча и скромно стояла в стороне.

— Прекрасная? Знал бы ты, во что она мне обходится… Но это было хорошее вложение денег. Репутация много значит в нашем ремесле, и ты, конечно, понимаешь, что люди всегда готовы довериться человеку, у которого много слуг, роскошные виллы и жена-транжира. С другой стороны, нельзя сказать, что они неправы. Знаешь ли ты хоть одного человека, который доверил бы свои деньги бедняку?

Патриций искоса взглянул на Камиллу, смущённый откровенным тоном, каким банкир говорил о супруге. Женщина и глазом не моргнула. Но Аврелию показалось, будто в её взгляде мелькнуло что-то вроде злорадного удовлетворения.

Однако длилось это не дольше мгновения, а потом её лицо вновь осветилось широкой улыбкой, и красавица Камилла протянула руку пожилому мужу.

— «Божественная Сапфо[11], фиалкокудрая, сладкоулыбающаяся, чистая… — воспевал её Алкей!» — неожиданно громко процитировал Аррианий.

Аврелий не слушал его, устав от бесконечных декламаций, он сосредоточил свои мысли и взгляды на прекрасной Камилле, которая спокойно сидела рядом.

— «Представляя её, прекраснейшую, в твоей торжественной процессии в Митилене», — ответил Аррианию Оттавий.

— А на самом деле Сапфо была совсем некрасива! — возразил ему громкий голос из глубины комнаты. Высокого роста женщина с густыми каштановыми волосами, собранными на греческий манер высоко на голове, вошла в комнату, распространяя вокруг себя терпкий аромат нарда[12].

Помпония при виде вновь прибывшей не сдержала досадливой гримасы, а Панеций, директор школы, напротив, с почтением поспешил ей навстречу. Аврелий обратил на него внимание ещё раньше, в атриуме, когда увидел его рядом с От-тавием в толпе учеников — тощий, сухопарый мужчина лет тридцати пяти, одетый с необыкновенной, почти маниакальной тщательностью. Пряди светлых волос, свисающие на лоб, худые, идеально выбритые щёки, ухоженные ногти — всё говорило об изысканной элегантности, которую кто-то, возможно, мог бы счесть излишней для человека его положения. Он конечно образованный и состоятельный, но всё же вольноотпущенник.

Между тем учитель риторики поспешил льстиво встретить новую гостью.

— Юния Иренея! Не ожидал, что почтишь меня своим визитом! Сенатор Стаций, позволь представить тебе…

— Знаменитого математика и филолога Ире-нею? — подхватил Аврелий. — Нет нужды: её слава давно облетела всю империю.

Не без важности склонив голову, женщина показала, что ей приятна такая оценка, и патриций заметил, что она внимательно рассматривает его.

— В прошлом Юния гостила у нас в Риме и даже обучала моих дочерей, — с законной гордостью объяснил Аррианий.

— Ну, может быть, Сапфо и не была красивой, — пробормотал тем временем Оттавий, пытаясь вновь привлечь внимание к своим словам, — и всё же её скромное очарование…

— Скромное очарование? Божественная лесбиянка была известной злюкой и питала слабость к роскошной одежде и восточным драгоценностям, — перечеркнула тему учёная дама, заставив замолчать растерявшегося юношу. — Вижу здесь только одну из моих учениц, — сказала женщина, сразу же ставшая центром внимания. — Кто же это? Мне никогда не удавалось толком различить их.

— Я — Камилла, моя сестра пока в ванной, но скоро ею займётся парикмахер.

Услышав это, Помпония возликовала: значит, будет тутулус — причёска новобрачной, которая ей так нравилась.

— Выходит, Оттавий решил жениться на математичке, а не на поэтессе! — довольно бестактно заключила учёная дама.

— Ну что ты, Иренея! — пришла ей на помощь Камилла. — Я давно уже не пишу стихи. И моя сестра тоже больше не проводит дни за решением математических задач.

— Жаль! Вы обе были такие талантливые. С другой стороны, когда наступают годы расцвета женственности, многие девушки забывают про образование и искусство в пользу других, более легкомысленных занятий. Вот почему у нас так мало женщин в литературе и науке…

— А ты, Иренея, — уточнил Панеций, — пример замечательного исключения.

— Потому что у меня нет мужа, которому нужно угождать, и детей, которых нужно растить, мне даже не приходится вести неравную борьбу со временем, чтобы сохранить чуть подольше молодость-однодневку.

Аврелий внимательнее посмотрел на неё: эту женщину с её высокими скулами и резкими чертами лица и в самом деле нельзя было назвать красивой. Но было в ней всё же какое-то своеобразие, что-то необычное, что делало её невероятно привлекательной.

— Бывает такой тип молодости, которая не знает возраста, — с убеждением шепнул он ей, постаравшись, чтобы этого не слышала тщательно следившая за собой Помпония, которая могла обидеться на такие слова.

— Безусловно, брак подрезает крылья творческому духу женщин, — заговорила Помпония, — я сама, прежде чем выйти замуж за моего Тита Сервилия, развлекалась сочинительством.

— И что же это было? Саффические строфы, анакреонтическая лирика? — слишком поспешно и вежливо поинтересовалась Иренея.

— Кулинарные рецепты в стихах, — с гордостью объяснила пышнотелая матрона. — Помню рецепт про устриц…

— Трудно заниматься одами и ямбами после свадьбы, — прервала её Камилла. — Я сама при том, что у меня много рабов и служанок, не нахожу теперь для этого времени. Забота о муже целиком поглощает меня. Кстати, вот возвращается его ненаглядный Николай. Если хотите жить спокойно с вашим мужем, — улыбнулась она, — никогда не выходите замуж за банкира: первоочередное внимание он всегда будет уделять своему секретарю!

Элий Корвиний и в самом деле задержался в дверях, отдавая распоряжения хваткому юноше, который выглядел скорее героем арены, нежели счетоводом, — уж очень выпирала из-под коротких рукавов туники мощная мускулатура.

Аврелий постарался скрыть недовольство. Он знал от Помпонии, что Камилле пришлось выйти замуж за старого банкира в семнадцать лет, оказавшись разменной монетой в какой-то сделке.

— Как поживает Испулла? — поинтересовалась тем временем Юния Иренея.

— Моя мама просит извинить её, но она не сможет присутствовать на церемонии, — произнёс Аррианий. — Она стара и больна, а с тех пор как у неё отнялись ноги и её носят на руках домашние рабы, она предпочитает не покидать больше свою спальню.

В этот момент из небольших водяных часов, стоявших на колонне, зазвучали серебряные колокольчики, которые наигрывали незатейливую мелодию, и все обернулись, с восхищением рассматривая это чудо техники.

От продажи одной только этой вещицы, прикинул Аврелий, хозяин дома мог бы получить столько денег, сколько нужно, чтобы починить крышу и оштукатурить колонны во дворе.

— Четыре часа, давайте приготовимся, — предложил Оттавий.

— Лучилла должна быть уже одета, я велела Наннион предупредить её… Но куда подевалась эта глупая рабыня? Только что бездельничала в коридоре с каким-то странным слугой, разодетым, словно принц, — с неодобрением произнесла Камилла, уходя.

Аврелий поспешил следом за ней.

— Пойду с тобой. Хочу убедиться, что Кастор не натворил чего-нибудь…

Нетрудно будет завоевать её, нескромно размышлял он, красивая молодая женщина при таком муже, как Элий Корвиний, конечно же, только и ждёт достойного мужчину, готового развлечь её…

И всё же, едва Камилла взглянула на него, патриций понял, сколь ошибочно было такое суждение: её глаза излучали холод и вежливое отчуждение, адресуемое обычно досаждающим прилипалам.

— Благодарю за готовность помочь, сенатор, но я вполне в состоянии сама разобраться со слугами. Мне почти двадцать три года, и вот уже пять лет я управляю семьёй в сто человек. Но раз уж ты здесь, призови к порядку своего секретаря.

— Ты права, было бы неразумно оставлять девушку в руках хитрого грека. Кастор убеждён, что обладает неотразимым обаянием!

— Не он один. Многие мужчины переоценивают себя, — сухо произнесла Камилла, обратив на него такой выразительный взгляд, что у патриция не повернулся язык ответить шуткой, которую уже приготовил, чтобы сразить её.

И как раз в эту минуту Кастор, великолепный в своём праздничном облачении, появился из вестибюля, с довольным видом поглаживая остроконечную бородку. Наннион с восхищением смотрела на него: слуга, несомненно, имел больший успех, чем хозяин…

— Наннион, ты здесь? — упрекнула Камилла. — Помоги Лучилле, вместо того чтобы болтать с этим типом!

— Хозяйка всё ещё в ванной, — пролепетала рабыня, отрывая на мгновение взгляд от своего торжествующего завоевателя.

— Странно, — удивилась Камилла, нахмурившись.

— Она велела не беспокоить её, — спокойно ответила Наннион, как бы желая подчеркнуть, что приказ есть приказ, а хорошая рабыня всегда повинуется, не споря.

— Но прошёл уже почти целый час, как я разговаривала с ней… Боги небесные, а вдруг ей стало плохо? — проговорила Камилла и поспешила в ванную. Дверь в раздевалку оказалась заперта, возле неё дремала служанка с чистым полотенцем.

— Туда нельзя, хозяйка…

— Пропусти меня, глупая! — оттолкнула её Камилла, хватаясь за ручку двери. — Боги Олимпа, она заперлась изнутри! Сделайте что-нибудь, скорее!

Аврелий тут же воспользовался отличным случаем продемонстрировать своё бесстрашие и со всей силы толкнул створку плечом. Но то ли она оказалась особенно крепкой, а может, чересчур велико было желание показать себя молодцом, только в результате этого отважного поступка он ощутил лишь острую боль в левом плече. А дверь так и не открылась.

— Лучилла! Лучилла! — звала сестра, но не получала ответа.

— Позволь, господин! — Кастор неслышно подошёл к хозяину, держа в руках что-то похожее на гвоздь.

— Не стоит, она не поддаётся, — сказал Аврелий, смирившись.

— С женщинами и дверями силовые приёмы не помогают. Позволь, я попробую, — сказал грек, вставляя в замочную скважину какую-то металлическую штуку. — Это подходит к любому замку. Называется отмычка. Я всегда ношу её при себе, она бывает полезна в самых разных обстоятельствах.

Мгновение спустя задвижка поддалась. Камилла бросилась в раздевалку, следом за ней Наннион, и оттуда они поспешили в кальдариум, из которого тянуло плотным и горячим паром.

Аврелий оценил возможную обиду, какую может нанести девичьей скромности ворвавшийся в ванную мужчина, но решил не задумываться над этим. Он быстро пересёк раздевалку и оказался рядом с Камиллой как раз в тот момент, когда она смотрела на мраморную ванну в середине комнаты.

— Её нет здесь… — ошеломлённо пробормотала женщина, глядя на пустую ванну.

Аврелий осмотрелся и сквозь густой пар рассмотрел на каменном сиденье подушку, белую простыню, рядом колокольчик, подвеску из обсидиана, нефритовую брошь и черепаховый гребень, на котором блестела выведенная золотом надпись «Лучилла».

На полке в боевом порядке было выставлено всё женское косметическое вооружение: разные баночки, бальзамарии — сосуды для хранения парфюмерных масел, костяные палочки, ракушки с чёрным порошком для подкрашивания глаз.

Но нигде не было и следов невесты.

Патриций присмотрелся внимательнее и увидел в густом, молочного цвета тумане узкий проход в другое, смежное помещение.

— Что это? — спросил он.

— Там лечебные грязи. Моя сестра редко ими пользуется…

Как раз в этот момент Наннион с беспечным любопытством молодости заглянула в эту комнату, и Аврелий поспешил следом за ней. Света в это небольшое помещение проникало совсем мало, лишь через узкую щель под потолком.

Возле ванны была ступенька, обозначавшая понижение пола. И на ней лежало что-то бесформенное, какая-то страшная тёмная масса… Наннион закричала от ужаса, Камилла мягко осела на пол.

На фоне серого гранита чётко виднелась безжизненная, облепленная вонючей грязью чёрная рука с белым пальцем, поднятым кверху, словно для того, чтобы на него надели обручальное кольцо в знак бракосочетания с нечистым подземным богом.

— Что говорит Иппаркий? — спросил Аврелий, входя в таблинум своего дома.

Всего через несколько часов после смерти Лу-чиллы патриций передал своему личному врачу немного лечебной грязи, которую собрал с тела девушки.

— Ему потребуется несколько дней, чтобы исследовать, господин, — ответил Кастор. — Нелегко понять, содержится ли в этом веществе что-нибудь постороннее.

— Боюсь, он что-то обнаружит. Это странное несчастье вызывает у меня большие подозрения, — проговорил сенатор.

Аврелий хорошо знал асфальтит — жирную чёрную смолу из пустыни, которую называли также каменным маслом, потому что она выступала на поверхность непосредственно из земли.

Целые залежи этой смолы находились к югу от Иерихона, недалеко оттого места, где согласно еврейским мифам развращённый город был разрушен божественной яростью, а чересчур любопытная женщина превращена в соляную статую.

Побывав в этих жарких местах, Аврелий и сам захотел применить эту чудесную смолу, но её неприятный запах отбил всякую охоту и заставил довольствоваться более традиционной глиной.

Асфальтит между тем настолько широко употребляли в лечебных и эстетических целях, что на южных берегах Мёртвого моря в Иудее веками существовали предприятия, которые продавали по всему миру бальзамы, мази и соли для ванн. Та же Клеопатра пользовалась им для ухода за своим телом, и с тех пор, насколько слышал Аврелий, никто никогда не жаловался на них.

— Думаю, ей просто стало плохо, — заметил грек. — Иногда грязевые ванны перегружают сердце.

— Почему же она не позвала служанку, не позвонила в колокольчик, он же был под рукой?

— Может, не успела или не дотянулась до него. Приступ случился неожиданно, потому что ещё за час до этого она превосходно себя чувствовала, во всяком случае, если послушать её сестру. И если, конечно, Камилла не лжёт…

— Нет, служанка, которая принесла ей сухое полотенце, видела её со спины возле ванны.

— Над чем же ты задумался, господин? Девушка была в комнате одна, а снаружи её сторожила служанка.

— Эта служанка подошла всего несколько минут назад. Что же касается запертой двери, ты сам показал мне, как трудно было справиться с нею. Чтобы закрыться изнутри, нужно вручную задвинуть засов, и это сделала сама Лучилла, не желая, видимо, чтобы кто-то побеспокоил её, пока она принимает ванну. Никто, однако, не помнит, куда делся ключ, который отодвигает эту задвижку снаружи, потому что никто никогда им не пользовался. Вот и пришлось вмешаться тебе со своей отмычкой.

— Ну и что? — удивился Кастор, не понимая, куда клонит господин.

— Час назад, когда выходила служанка с полотенцем, дверь была открыта. Чтобы закрыть дверь изнутри, Лучилле нужно было не только выйти из кальдариума, но и выйти в раздевалку. И если, как подтверждают и сестра и служанка, она вставала из ванны, на полу в этих помещениях должны были остаться мокрые следы. Но пол был совершенно сухой.

— Ну, она же могла быть в тапочках…

— В комнате не было никакой обуви, ни уличной, ни домашней.

— Она могла аккуратно вытереть ноги…

— Асфальтит липнет к влажной коже, да и зачем вытирать, если она снова собиралась войти в ванну.

— Бедняга, её так все любили: кому могло прийти в голову убить её?

— Но почему ты думаешь, что хотели убить именно её? Она никогда не принимала грязевых ванн, а вот Аррианий лечился грязью от псориаза, иногда и Камилла применяла их, желая сделать кожу гладкой.

— По-твоему, выходит, речь идёт не о несчастном случае и жертвой должен был стать кто-то другой… Слишком уж ты нафантазировал, господин! Стареешь, и теперь тебе всюду мерещатся убийства. Когда развлекался с красивыми женщинами, не был таким подозрительным.

— Мне только что исполнилось сорок лет, Кастор. Лучший возраст для мужчины, и на прошлой неделе я был у Цинции, — возразил задетый за живое Аврелий.

— У Цинции, у куртизанки! — воскликнул Кастор с явным презрением. — Ты же любитель трудных побед, патрон! Вот, например, Камилла: породистая самка с железным характером, как раз такой тип, какой тебе нравится. Вдобавок и муж у неё что-то вроде старой обезьяны. Или теперь предпочитаешь спокойные радости от искусства и философии?..

— Хватит! — с раздражением прервал его Аврелий. — Это всё тебя не касается!

— Думаешь? — грек с сомнением посмотрел на него.

— Похоже, у тебя есть какая-то личная заинтересованность в этом деле, Кастор. Может быть, маленькая Наннион?

— Нет, Элий Корвиний, — спокойно ответил вольноотпущенник. — У меня был один приятель в Александрии, славный малый, Кирилл, который работал менялой недалеко от порта. Бедняга как-то раз случайно предложил одному важному клиенту не совсем хорошо отчеканенную монету…

— Неужели твой приятель пытался всучить фальшивые деньги этой лисе Корвинию! — воскликнул Аврелий. — Надо полагать, банкир немедленно донёс на него.

— О нет! Угрожая, что обратится в суд, Корвиний заставил Кирилла работать на него. Ну, а когда обман вскрылся, кто, по-твоему, расплатился за него? Конечно, не Корвиний, он заявил, что понятия ни о чём не имеет. А об этом парне, слабом здоровьем, с тех пор я больше ничего не слышал… Не все выживают в суровых тюремных условиях.

— Так значит, ты хочешь, чтобы я…

— Ты всё время повторяешь, что Кореи-ний — акула, не так ли? И уже много лет пытаешься помешать ему обманывать людей, но все тщетно. Сейчас у тебя в колчане сразу две стрелы: его красавица жена и странная смерть… К тому же эта девушка тебе очень нравится, не отрицай!

Роль мстителя за неудачливого менялу понравилась Аврелию, которому требовался лишь какой-то повод, чтобы отправиться к Камилле.

Женщина и в самом деле, как ему показалась, была вполне расположена к нему, а эта её внешняя холодность, несомненно, объяснялась всего лишь тем, что при знакомстве им не удалось пообщаться. Она вела бы себя совершенно по-другому, если бы только удалось увидеться с нею наедине.

— Ты убедил меня, Кастор. Сейчас напишу письмо, отнесёшь в дом Камиллы и вручишь ей лично, — решительно приказал патриций, берясь за папирус и чернила. — И постарайся при этом развязать язык служанкам. Мне нужно знать, как она одевается, какими пользуется духами и, самое главное, с какими мужчинами встречается. Да, постарайся разговорить и эту глупышку Наннион, кто знает… А я отправляюсь навестить Помпонию.

— Бедная женщина! Надо бы, конечно, как-то отвлечь её от страданий, господин. Если бы Помпония могла направить свою неистощимую энергию на поиски настоящего виновника, вместо того чтобы проклинать судьбу…

«Да, — подумал Аврелий, — мужчины всегда предпочитают видеть перед собой конкретного виновника, а не мириться со слепой судьбой. Наказывая преступника, им кажется, будто они создают видимость той справедливости, которую природа и случай, похоже, и знать не желают. Парка[13] с завязанными глазами, когда перерезает нить жизни, не видит ни молодых, ни старых, ни добрых, ни злых. Если её краткий час настал, Лучилла в любом случае умерла бы, так зачем же рыться в её секретах?»

Рагсе sepulto[14]. Не тронь усопшего — гласит латинская поговорка. Это верно, лучше оставить в покое тех, кто упокоился с миром.

Помпония была безутешна:

— Так умереть, в день свадьбы, из-за того только, что вздумалось принять грязевую ванну… Не могу поверить в это!

— Я тоже, — вырвалось у Аврелия.

Матрона сразу же подняла голову, утирая глаза траурной вуалью.

— Не думаешь ли ты, что это может быть… — прошептала она.

Слово «убийство» не прозвучало. В этом не было никакой необходимости: оно читалось в сдвинутых бровях Помпонии, в суровой складке возле губ Аврелия.

— Честно говоря, я не уверен, что здесь что-то не так… — попытался уйти от ответа патриций, но матрона уже всполошилась:

— Я готова! — вскочила она подобно легионеру перед своим центурионом. Лечение, подсказанное Кастором, приносило свои плоды.

— Тогда, прежде всего, расскажи мне все, что знаешь о семье Арриания.

— Это нетрудно. Он сын Испуллы Камиллины из старинной семьи всадников[15]. Отец, знатный гражданин Перузии[16], ещё ребёнком отправил его учиться в Рим, и очень скоро юноша стал лучшим знатоком грамматики в Городе. Двадцать лет тому назад, открыв первую школу, он брал в неё только взрослых и образованных молодых людей, которые принесли ему много славы и очень мало денег. После нескольких довольно трудных лет ему пришлось посчитаться с требованиями рынка и открыть начальные курсы. Это была удачная идея. Ты ведь знаешь, что сегодня аристократы неохотно отправляют своих детей в общественные школы и предпочитают нанимать наставников, которые готовы уехать с детьми подальше от Города. Аррианий, напротив, обратился к homines novi[17], провинциальным чиновникам, купцам, которые хотят обеспечить своим детям уверенное будущее в имперской администрации. Приняв на работу учителей — почти все они были рабами или вольноотпущенниками, — он поручил управление умелому эфесянину [18], некоему Панецию, с ним ты тоже знаком. Естественно, что, кроме начального образования, дети получали в школе и квадривиум[19] — высшее образование, а кто хотел продолжить обучение, мог посещать лекции по риторике, которые читали лучшие преподаватели, в том числе и сам Аррианий. Так или иначе, именно начальное образование позволило школе встать на ноги. Недавно даже открыли интернаты и классы только для девочек, что я совершенно не одобряю. В Риме мальчики и девочки всегда учились вместе, а теперь некоторые родители требуют, чтобы девочки не общались со сверстниками-мальчиками.

— Наверное, из опасения, что в будущем их дочери не захотят выходить замуж за пожилых, состоятельных мужчин, которым уже сейчас прочит им семья, — заметил Аврелий, думая о Камилле.

— О нет, тут ты ошибаешься! — возразила Помпония. — Каждая римская девушка прекрасно понимает, что вдовство сделает её совершенно независимой, так что муж в годах — желанная партия, потому что сильно сокращает ожидание свободы!

— Но каким образом удалось Аррианию собрать столько денег, чтобы оплачивать всех этих литераторов, счетоводов, юристов?

— Поначалу он вёл занятия на открытом воздухе возле Портика «Ливии, это получалось недорого. Но всё же, чтобы расширить школу и снять помещение возле театра Марцелла, ему понадобилась финансовая поддержка Корвиния. Вот почему он не мог отказать банкиру, когда тот захотел жениться на его дочери.

— Что я тебе говорил? Старик и молоденькая девушка… — вспыхнул Аврелий. — Но почему именно Камилла? Ведь сёстры были совершенно одинаковыми близнецами…

— Нет, тут всё гораздо сложнее. Отец Арриания, умирая, оставил немалую сумму как приданое для дочери сына. Он же не мог предвидеть, бедняга, что дочерей окажется две и родятся они через несколько минут одна после другой!

— Твой двоюродный брат не позаботился о младшей?

— Нет, потому что в то время, когда был подписан брачный контракт между Камиллой и Кор-винием, ещё жив был сын Арриания, его наследник, кому и должно было перейти состояние отца, ему, а не «Лучилле.

Таким образом, Корвиний обеспечил себе хорошую сделку: достаточно было дождаться, пока девочка повзрослеет, чтобы завладеть её приданым.

— Камилла, прекрасная Камилла, оказалась гарантией возвращения долга! — возмутился Аврелий.

— Свадьба состоялась пять лет назад, когда девочка закончила школу. Говорят, у неё был очень большой поэтический дар.

— Да, мне говорила это и Юния Иренея.

— А, эта! — с недовольством отозвалась Помпония. — Ещё бы, она же любит, чтобы её ученицы проводили время с ней, а не с молодыми людьми!

— На что ты намекаешь? — удивился Аврелий. Конечно, не впервые знаменитые преподавательницы оказывали чрезмерное внимание молодым ученицам…

— Я ничего не знаю, — осторожно возразила матрона. — Но я не удивилась бы… Ты видел, насколько она непривлекательна? К тому же держится как мужчина!

Патриций не разделял враждебность Помпонии по отношению к знаменитой учёной даме не только потому, что Иренея в самом деле вызывала его восхищение как учёный. Она не казалась ему такой уж некрасивой или мужеподобной и вполне могла понравиться и как женщина, если бы желание обрести её уважение не заставило умерить смелую фантазию в отношении неё.

Поэтому он поспешил сменить тему разговора:

— А теперь расскажи о Панеции.

— Я незнакома с ним, — неохотно признала такой серьёзный пробел самая знаменитая сплетница в Городе. — Сервилий, однако, встречался с ним несколько раз на каких-то литературных чтениях…

— Я не знал, что твой муж интересуется литературой.

— Зимой он часто ужинал у Фронтея, — объяснила матрона.

— А, у того строителя, который богатыми угощениями завлекает к себе гурманов, чтобы они слушали, как он декламирует свою дидактическую поэму! — уточнил Аврелий, который хорошо знал вошедшее в поговорку чревоугодие Сервилия.

— Да, именно у него. Похоже, однако, что Панеций пользуется отличной репутацией в образованных кругах. Единственное, что ему ставят в упрёк, — это некоторое ханжество.

— Странно, — удивился Аврелий. — Теперь уже наша религия превратилась в какое-то скопление суеверных церемоний, слегка приправленных греческой мифологией. Никто по-настоящему в неё не верит.

— Я говорю не об официальных ритуалах: Панеций — фригиец из Эфеса, преданный почитатель богини Кибелы. Но всё это нисколько не мешает ему со строгостью и знанием дела руководить школой настолько хорошо, что мой двоюродный брат во многом именно ему обязан своей удачей. Теперь, однако, положение может измениться: Аррианий не скрывает, что собирается назначить своим преемником От-тавия, поэтому я сомневаюсь, что Панеций ещё долго проработает на своей должности…

Аврелий поразмыслил: если бы сейчас умер сам учитель риторики, то Оттавий оказался бы не удел и как зять, и как приёмный сын, и всё это было бы на пользу эфесянину.

— А что скажешь о браке Камиллы? Тебе ведь известны все его закулисные стороны, — полюбопытствовал он, рассчитывая услышать хотя бы пару пикантных эпизодов.

Но Помпония безутешно развела руками.

— Ничего? Не может быть! — простонал патриций.

— Уж мне-то ты можешь поверить! Нет в Городе такой любовной интрижки, о которой я не знала бы. Могу сообщить тебе, где и с кем провела ночь Мессалина! — с законной гордостью заявила матрона.

Аврелий согласился: даже императорский двор не был защищён от светской сети соглядатаев Помпонии, на которую работала целая толпа служанок и парикмахеров, обладавших тончайшим слухом и улавливавших малейший скандал.

— А вот с Камиллой полный мрак, — с огорчением продолжала матрона. — Выходит из дома только в сопровождении служанок и бывает только в самых респектабельных местах. С тех пор, как вышла замуж за Элия, реже бывает и в храме Кибелы, куда до свадьбы часто ходила с Панецием и сестрой.

— Боги небесные, это что же получается — безупречная, совершенно идеальная супруга! — вырвалось у Аврелия. Наверное, единственная в своём роде, какая ещё осталась в Городе, и надо же, чтобы именно она привлекла теперь его внимание!

— Однако… — нерешительно заговорила Помпония.

— Что? Слушаю тебя! — с надеждой отозвался патриций.

— До того, как она вышла замуж за Элия Корвиния, говорили, будто она очень увлечена Оттавием. С тех пор, между прочим, она ни разу не встречалась наедине ни с ним, ни с каким-либо другим мужчиной — её верность мужу абсолютна.

«Посмотрим», — пообещал себе Аврелий, отказываясь верить, что столь прекрасная женщина может быть столь же целомудренной. Это было бы просто оскорблением Афродите, которая одарила её такой красотой! «Жаль, что не верю богов! — подумал он. — Стоило бы принести в дар Венере голубку». А кстати, о богах, Камилла ведь была почитательницей Кибелы, и, может быть, короткий визит в храм…