На рассвете Аврелий стоял перед камнем в пустом храме, спрашивая себя, что заставило его прийти сюда. Его всегда раздражали жестокие ритуалы; он презирал сумасшедших священников, готовых оскопить себя, и толпы верующих, превозносивших такое членовредительство как добродетель…
Но именно здесь зародилась одержимость этой женщиной, способной до такой степени возбудить его, что он даже забыл о строгом правиле не поддаваться страстям. Стоило появиться Камилле, как он тут же, в один миг, забывал про все мудрые эпикурейские наставления!
Может быть, подумал он, небожители обиделись на него за философский скептицизм и решили унизить не трагическим и примерным наказанием, а глупым наваждением, от которого ему никак не удаётся избавиться…
Он вскоре снова увидит её, и на этот раз на кону стоит не лёгкое любовное приключение, а несколько жестоких преступлений. Даже если ему не удастся сохранить спокойствие в её присутствии, он должен хотя бы изобразить равнодушие.
Аврелий подошёл к чёрному камню, не зная, как выразить своё почтение, и, рассматривая его поверхность, отполированную руками множества верующих, вдруг замер, спрашивая себя, не перевернулись ли у него мозги: ведь никаких богов нет и в помине, а этот камень — самый обыкновенный, самый заурядный!
Тогда он отвернулся от алтаря и решительно покинул храм: наконец-то настало время свести счёты с Камиллой!
Нубийцы бегом несли паланкин к пирамиде Цестия.
В домусе Корвиния Аврелию сказали, что хозяйка отправилась в дом отца, чтобы забрать свои личные вещи, прежде чем это старое жильё будет сдано в аренду. А Оттавий, оставшись один, перебрался в другое жилище, поменьше и не такое обременительное.
Всю дорогу Аврелий обдумывал, о чём спросит загадочную близняшку. Слишком многое в её истории вызывало сомнения, начиная с неё самой, такой немногословной и неискренней. Вот почему он отправился допросить её как свидетельницу и теперь с уверенностью и достоинством высокого магистрата решительно вошёл в перистиль дома Аррианиев.
И всё же, когда Камилла внезапно появилась перед ним, он вдруг вспомнил, как впервые увидел её: она стояла между колоннами в лучах солнечного света, шагнула ему навстречу, мягко колыхнулась красная туника, и он забыл на мгновение замечательную речь, которую заготовил.
— Ты занималась любовью с Николаем, с этой грудой мускулов! — гневно заявил он. — Отдалась безмозглому рабу!
— Ну и что? — ответила Камилла, хитро улыбаясь. — Испокон века хозяин вправе выбирать себе рабов для удовольствия, и мужчин, и женщин. Кто знает, сколько раз ты, прославленный сенатор, приказывал какой-нибудь рабыне лечь в твою постель? Отчего же удивляешься мне?
— Но ты… — хотел было возразить патриций, однако Камилла прервала его:
— Я? Думаю, я знаю, что ты хочешь сказать, благородный Аврелий: что я — женщина!
Задетый за живое, Аврелий промолчал.
— Сенатор, в этом городе, где властвуют мужчины, где то, что мы называем добродетелью, на самом деле не что иное, как необходимая отвага, состоящая из наглости и произвола, женщина может оставаться порядочной, только если уподобляется вам, мужчинам! Это хорошая школа — ваша, — и я должным образом выучила урок.
— Николай… — пробормотал Аврелий, пытаясь стереть из сознания образ Камиллы в объятиях раба.
Девушка рассмеялась и коварно улыбнулась:
— Я использовала его для своего удовольствия. Как использовала и тебя, сенатор!
Патриций почувствовал, как кровь ударила ему в голову, и крепко сжал кулаки.
— Ах, благородный Стаций, ты великолепен, когда сердишься! — съязвила она, и глаза её весело блеснули. — Публий Аврелий, эпикуреец, бесстрастный философ, умеющий управлять своими чувствами… Теперь моя очередь спросить: что собираешься делать? Ты у меня в доме, среди бела дня…
Потемнев от гнева, Аврелий с угрозой приблизился к ней. Что-то говорило ему, что Камилла по-своему права, и всё же её насмешки были невыносимы. Ему мучительно захотелось ударить её, он рванулся к ней и даже занёс руку, но она не шелохнулась, не уклонилась, не попыталась защититься.
— Ну же, сенатор! Такой важный, сильный, могущественный… Разве так уж трудно ударить женщину? — посмеялась она над ним и, презрительно улыбнувшись, обратила своё красивое лицо к его поднятой руке.
Злясь на самого себя больше, чем на Камиллу, Аврелий закрыл глаза и постарался совладать с гневом. Каким образом этой змее удаётся заставить его терять самообладание? Он нарочито медленно опустил руку.
— В таком случае прощай, сенатор Стаций! — ласково произнесла она, сделав прощальный жест.
Он смотрел, как, подобрав со стула белый плащ, она набросила его поверх своей красной туники. При этом капюшон накрыл каскад чёрных волос, и со спины она походила теперь на высокую белую статую, на которой лишь слегка колыхалось одеяние.
Аврелий вдруг представил себе сцену первого убийства: ванную комнату и дверь, приоткрытую служанкой, которая готова подать простыню. Тогда Камилла тоже была в красной тунике и тоже окутана белой тканью. В результате…
Рабыня лишь на мгновение заглянула в дверь и увидела именно то, что ожидала: окутанную белой простынёй Лучиллу, стоящую спиной к ней возле мраморной ванны, словно она только что поднялась из неё. Однако на самом деле никакой влаги на её теле не было, а плотная простыня скрывала красную тунику!
Её сестра в этот момент уже была мертва, решил Аврелий, и лежала в соседней комнате, предназначенной для приёма лечебных грязей.
А потом хитрая близняшка описала эту сцену, в которой сыграла главную роль, точно так, как её могла видеть в щёлку служанка, и даже добавила, будто слышала голос сестры и узнала его!
— Не думай, что уйдёшь отсюда, Лучилла, прежде чем выслушаешь то, что я намерен сказать тебе, — холодно произнёс Аврелий.
— Опять эта история? — усмехнулась девушка, приближаясь к нему. — Неужели я не убедила тебя, сенатор? Или тебе требуется ещё какое-то доказательство?
— Ты убила свою сестру и покрыла её тело грязью, чтобы Наннион не увидела шрам на бедре, — спокойно заявил патриций.
— Но шрам есть и у меня, Аврелий, или не помнишь? Ты же хорошо рассмотрел его.
— Да, точно такой, какой остался у неё после ранения, которое ты нанесла ей, когда вы были детьми.
— А я, значит, сама себе нанесла удар, и богиня Гигиея, хранительница здоровья, сразу же затянула его, точно так же, как поспешно удалила родинку с моего уха!
— У твоей сестры никогда не было никакой родинки, она рисовала её себе каждое утро с помощью бистра. А ты удалила её и специально ранила себя, но не в то утро, а пять лет назад — перед тем, как выйти замуж за Корвиния. Вот тогда и произошла подмена, — холодно объяснил Аврелий.
Женщина молча смотрела на него, и только лёгкая дрожь подбородка выдавала её волнение. Но она быстро взяла себя в руки, обретя привычную уверенность, равнодушно пожала плечами и произнесла:
— Пять лет назад? Но Лучилла умерла в прошлом месяце!
— Вы с ней ещё тогда договорились поменяться ролями: настоящая Камилла всегда любила Оттавия, и перспектива выйти замуж за старика приводила её в ужас. Ты же, наоборот, хотела денег, власти, послушных рабов, которые стали бы прислуживать тебе за столом и в постели. Боги сыграли злую шутку, когда определили одной сестре судьбу, о которой мечтала другая. Но это можно было исправить, и вы сделали это!
Женщина пристально посмотрела ему в глаза и с презрением произнесла:
— Я полагала, ты сумеешь придумать что-нибудь получше, сенатор.
— Ваша мать умерла, и различить вас могли только служанки. Кто лучше горничной знает свою хозяйку? — спокойно продолжал патриций. — Глупенькая Наннион не представляла никакой опасности. Достаточно было только, чтобы она никогда не прислуживала настоящей Камилле в ванной. А Лорида куда внимательнее, и ты предпочла дать ей свободу, сделав вид, будто уступаешь настойчивой просьбе сестры. Вы договорились, что она покинет Рим, но Лорида уехала недалеко, и однажды ты встретила её у въезда в город, на стоянке телег и повозок. Конечно, она узнала тебя, но ты умело притворилась, будто ты — всё ещё Лучилла. Когда же неделю спустя там появилась другая двойняшка и увидела издали Лориду, то побоялась приблизиться к ней из опасения, что та заметит какую-нибудь разницу, и приказала Наннион не обращать на неё внимания. Но игра становилась всё опаснее: твоя сестра, узнав об отношениях Оттавия с вашим отцом, раздумала выходить за него замуж и потребовала своего, полагая, что место рядом с богатым Корвинием по праву принадлежит ей.
Теперь девушка смертельно побледнела.
— Хочешь отмстить мне, не так ли? Сочинил эту сказку, чтобы погубить меня? — сказала она, с ненавистью глядя на Аврелия.
— Убив сестру, ты намазала её грязью, потом привела себя в порядок и выбросила грязную простыню… Но твой гребень выпал из твоей туники, и ты не заметила, что по ошибке подняла точно такой же гребень твоей сестры. Услышав, что служанка открывает дверь, ты быстро завернулась в простыню, чтобы скрыть свою красную тунику.
— Но Лучилла была заперта изнутри, когда мы нашли её. Ты ведь тоже присутствовал при этом, помнишь? — проговорила девушка дрожащим голосом.
— Да, это так. Когда рабыня ушла, ты последовала за ней, заперла дверь снаружи старым ключом, тем самым, который никто не мог найти и все думали, будто он утерян. Тебе нужно было время, чтобы отыскать бумагу, в которой были записаны приметы, отличающие вас. Вы с сестрой написали эту бумагу пять лет назад, прежде чем поменяться ролями, потому что уже тогда не доверяли друг другу… Это было то нравственное завещание, о котором мне говорила Помпония. Ты нашла его и, завладев им, решила поскорее вернуться в ванную. Ты хотела отпереть дверь, уничтожить папирус и сделать так, чтобы труп обнаружила Наннион. Но этому помешал Кастор, который любезничал в коридоре с твоей служанкой, поэтому тебе пришлось оставить дверь запертой на ключ. Когда ты снова пришла к ванной, полагая, что Наннион уже нет в коридоре, то ошиблась. Мой вольноотпущенник надолго отвлёк её, служанка всё ещё была там, и тебе пришлось вмешаться самой, а вместе с тобой прошёл в ванную и я…
— Да, я хорошо помню, как смешно ты пытался произвести на меня впечатление, — посмеялась она.
— В ту минуту ты была удручённой, раздражительной, совсем не такой милой женщиной, с какой я познакомился несколькими часами раньше. И всё же я оказался очень кстати, чтобы помочь тебе в твоих планах. Теперь ты могла поклясться, что дверь была заперта и что Лучилла умерла из-за какого-то внезапного недомогания, к тому же нашёлся и свидетель — не какой-нибудь слуга, а высокий магистрат, в чьих словах никто никогда не усомнился бы. Когда же твою сестру похоронили, секрет старого шрама тоже навсегда остался в могиле. Ты знала, что никогда — никогда! — пугливая Наннион не согласится омыть труп, не говоря уже о том, что обычно принято приглашать для этого дела плакальщиц.
— Какая прелестная фантазия, Аврелий! И неужели ты думаешь, будто кто-нибудь тебе поверит?
— Все. Когда вызову на допрос Филомену, — смело заявил сенатор, прекрасно зная, что плакальщица ничего не скажет о шраме. — А если этого окажется недостаточно, потребую эксгумации тела твоей сестры. Перед смертью твой отец дал мне разрешение на это, и я намерен воспользоваться им, — снова солгал Аврелий, решив играть до конца во всём.
— Не делай этого, — взмолилась девушка.
— Нет, именно так я и поступлю, и с большим удовольствием. Ты убила Камиллу и своего отца! — в гневе обрушился на неё патриций.
— Я никогда никого не убивала, — с трудом произнесла женщина.
— И ты думаешь, тебе поверят после стольких обманов? Ты знала почерк Элия, ты достаточно долго изучала математику и философию, чтобы понять парадокс Зенона, который был неведом твоей сестре, предпочитавшей стихи Сульпиции.
Именно рассказ Панеция помог мне угадать, как всё было на самом деле: женщина, с которой он разговаривал, не поняла его намёка на парадокс Зенона об Ахилле и черепахе, точно так же, как не ведала она и о подлинных отношениях Оттавия и её отца. А ты, напротив, хотя и знала о них, поостереглась сказать ей об этом из опасения, что она откажется выходить замуж за недостойного человека. Что она сказала тебе, когда всё узнала? Угрожала скандалом или же попросила снова поменяться — выйти замуж за жалкого учителя грамматики вместо того, чтобы оставаться женой влиятельного банкира?
— Но Лучилла любила Оттавия! — возразила девушка.
— Любила его Камилла, а не Лучилла! — ответил Аврелий. — А потом разлюбила, разочаровавшись. В то утро у твоей сестры и в самом деле впервые случилась размолвка с женихом. Может, она ещё и любила его, но уж точно не собиралась выходить за него замуж. Камилле ни к чему было поднимать такой шум. Достаточно была просто отменить замену. Тебе следовало стать женой любовника вашего отца, который заменил бы богатого Корвиния, как было решено несколько лет назад. Но ты, пожив в роскоши и богатстве, не захотела отказываться от них.
— Её убила не я, — настаивала молодая женщина глухим от волнения голосом. — Могу поклясться чем угодно!
— Может, памятью твоей любимой сестры-близняшки? Или же своей добродетелью целомудренной матроны? — с сарказмом поинтересовался патриций.
Женщина в отчаянии опустила голову, перестав защищаться.
— Ты упрямо хочешь думать, будто виновата я, — с удручённым видом заговорила она. — И что бы ни сказала, ничто не убедит тебя в обратном. Злишься на меня за то, как я обошлась с тобой, Аврелий, и считаешь способной на жестокое преступление, лишь бы потешить свою безграничную гордость. Хочешь думать, что только такая коварная женщина могла так ловко водить тебя за нос.
— Ты всегда умела разрывать в клочья всех, кого очаровывала. Юния и Панеций до сих пор зализывают раны. Одного этого уже достаточно, чтобы узнать в тебе Лучиллу!
— Ну, что же, признаюсь, я — Лучилла, не стану отрицать. Всё верно, всё, кроме убийства! — вскричала женщина. — Но я не разговаривала с ней в то утро! Когда я вошла в ванную комнату, она уже была мертва, лежала на полу, завёрнутая в простыню. Это был самый ужасный момент в моей жизни. Я смотрела на неподвижное тело, у которого было моё лицо, и спрашивала себя, не присутствую ли я при собственной смерти!
— Представляю, как это потрясло тебя, если хватило сил перетащить её в другую комнату, обмазать грязью и отправиться на поиски папируса, — с иронией произнёс патриций.
— Аврелий, постарайся выслушать меня хотя бы раз! Камилла была мертва, ни малейших признаков жизни, и для неё уже ничто не имело никакого значения, тогда как для меня это была бы погибель! — опять в отчаянии вскричала она, с силой хватая патриция за руку.
— Убери от меня руки, — спокойно потребовал сенатор.
Между тем в каком-то далёком уголке его мозга между злобой и возмущением прокладывало дорогу сомнение. По словам Филомены, девушка умерла ещё на восходе солнца, а не несколькими часами позже, когда сестра перевернула её…
Кто же эта женщина, что умоляет его, — преступница, опытная колдунья со своими фессалийскими проклятиями, или всего лишь маленькая развратная змея, твёрдо решившая подчинять других силой своей дерзкой воли?
Две близняшки, подумал он, одинаковой внешности, но необычайно разные по характеру. Одна благочестивая, честная, по-настоящему влюблённая, другая циничная, бесстыжая, желающая любой ценой наслаждаться жизнью. Почему его так влечёт ко второй, а первая оставляет равнодушным?
Добрая сестрица и злая. Всё белое с одной стороны, и всё чёрное с другой. Патриций неохотно признавал это. Он знал, что грань между преследователем и жертвой нередко бывает размытой, и сегодняшние преступники оказываются иной раз всего лишь вчерашними жертвами…
Вдруг он вспомнил о кукле, проткнутой иглой. Чей же это коварный и изобретательный ум, так упорно желавший кому-то зла? Требовалось немало времени, чтобы должным образом изготовить этот амулет с настоящими волосами и листьями лавра и фенхеля.
Что могло заставить фальшивую Камиллу покуситься на жизнь сестры задолго до того, как она смогла угрожать её будущему? Но выходит…
Аврелий вспомнил запах лавра в пустой шкатулке и сухо спросил:
— Твоя сестра давала тебе когда-нибудь прядь своих волос?
— Нет, это я подарила ей свою, сразу после того, как вышла замуж. Помню, она положила мои волосы в свиток своей любимой поэтессы, — призналась девушка с обольстительной улыбкой, но патриций притворился, будто не заметил её.
Аврелий вновь представил восковую куклу с воткнутой в сердце иглой и написанное на ней имя жертвы — Лучилла. На самом деле, однако, это имя женщины, которая стояла перед ним в этот момент. Если бы это она взывала к духам, то разве написала бы на кукле своё настоящее имя, рискуя обратить проклятие на саму себя? Колдовской ритуал мог повредить только одной из сестёр, а лавром пахла шкатулка мёртвой…
Патриций вспомнил, что сказала Лорида о характере своей бывшей хозяйки, Камиллы: «Зависть была её главным недостатком…»
Зависть, это верно, и ещё страх. Скромная, застенчивая, скрытная девушка отчаянно влюблена и вдруг замечает, что Оттавий увлечён другой, внешне во всём точно такой же, как она, но волнующей и дерзкой.
Как помешать сестре увести любимого мужчину, пусть даже ради недолгого каприза? И тогда скромная, благопристойная девушка шьёт из лавра юбочку, пишет на воске настоящее имя ненавистной соперницы и с силой вонзает в куклу длинную иглу, чтобы вымолить милость у мрачных богов Эреба.
Но боги равнодушны к делам смертных, у них короткая память, они забыли про обмен, который совершили девушки, и вместо того, чтобы низвергнуть во мрак Аида настоящую Лучиллу, отправили туда ложную, ту самую, которая так неосторожно призвала их на помощь…
Аврелий подумал о женщине, стоявшей рядом в ожидании ответа и сознававшей, что одного только его слова достаточно для её спасения или погибели. Врунья, интриганка, обманщица — это так, но недостаточно злобная, чтобы посвятить себя призракам царства мёртвых. Может, всё же её ласковые руки не способны были убить…
Патриций постарался не смотреть на неё. Он не мог позволить себе ошибиться, он уже столько разделал это!
— Так ты веришь мне? — вновь спросила она тихим голосом.
— Я не говорил этого, — резко ответил он.
— В то утро я не видела её живой, клянусь тебе!
Если так, то убийство произошло перед рассветом — когда несчастная девушка говорила с Панецием, чем вызвала недовольство жениха.
С этого момента и далее никто из подозреваемых не оставался один.
И Оттавий, и эфесянин могли найти её в ванной, прежде чем она заперлась там, как обычно; быстро задушить подушкой и вернуться к ученикам. Но кто из них сделал это? Панеций, в очередной раз отвергнутый той, кого считал своей Лучиллой, или же Оттавий, опасающийся скандала?
Аврелий закрыл глаза и постарался припомнить эту картину: весёлые ребятишки возятся возле шатающейся гермы Гомера, Манлий выходит из коридора с полным ртом печенья. Ванная комната находится рядом с кухней, и если бы мальчик заметил человека, который незаметно выходил оттуда, то, конечно, спрятался бы, чтобы его не застали с украденными сладостями. Может, тогда он видел убийцу…
Нужно немедленно поговорить с ним, нельзя терять ни минуты! И Аврелий направился к двери, не обращая больше внимания на Лучиллу.
— Подожди! — она кинулась за ним и, догнав, обняла за плечи.
— Что тебе ещё надо?
— Если убедишься, что не я убила, всё равно будешь наставить на эксгумации тела? О, не делай этого, прошу тебя, тогда мне придётся развестись с Корвинием!
— Эта обезьяна так нравится тебе?
— Он хороший муж, доверяет мне, не ограничивает в расходах…
— Бедняга! — с иронией посочувствовал ему сенатор, покачав головой.
— Не выдавай меня, Аврелий, я сделаю для тебя всё что угодно! — крикнула она ему вслед и, увидев, как он молча удаляется, разрыдалась, причём в слезах её слышалась скорее злоба, чем страдание.
Уже с порога патриций, внезапно обернувшись, с усмешкой произнёс:
— Будь осторожна с опрометчивым обещанием, моя дорогая, я ведь могу потребовать, чтобы ты сдержала его!
Занятия в школе окончились, и ученики, обретя, наконец, свободу после нескольких часов вынужденной неподвижности, рассыпались во все стороны. Кто отправился домой, кто на поиски своего слуги-провожатого, а мальчики из богатых семей садились в паланкины, с тайной завистью поглядывая на тех, кто мог пробежаться в своё удовольствие.
Аврелий остановился у храма Аполлона Целителя, внимательно разглядывая большие арки театра Марцелла, куда утекала шумная ватага детей.
Он высматривал Манлия, но никак не находил. Может, уже ушёл, а может, просто растворился в толпе. Надо бы заглянуть в школу и спросить там у кого-нибудь. Не идти же ему на поиски мальчика в Субуру, где можно столкнуться с его злющим отцом Торквато. Быстро спустившись по ступеням храма, патриций спросил о Манлии проходившего мимо учителя и услышал в ответ:
— Откуда мне знать! Я — невежда, который не знаком даже с «Энеидой»! — и Аврелий со смущением узнал грамматика, которого поправил во время своего первого посещения школы…
Оставив за спиной театр, патриций прошёл к портику Октавии и оказался возле лавочек, переделанных под школьные классы. Тот, где учился Манлий, находился справа. Узкий вход и деревянная лестница были замусорены, и какой-то слуга старательно наводил порядок. Аврелий припомнил, что Оттавий начинал так же — подметал мусор…
С верхнего этажа доносились какие-то странные звуки — свист и щелчки, они регулярно повторялись, словно что-то рассекало воздух.
Аврелий заглянул в комнату и увидел учителя Тертуллия, который, давая выход своему звериному инстинкту, упражнялся с ферулой, — изо всей силы колотил ею по свёрнутому плащу, чтобы потом посильнее отхлестать первого же неосторожного ученика, если тот посмеет ослушаться его.
— Кто там ещё? Уже закрыто! — сердито вскричал учитель, но, увидев сенатора Стация, в тоге с яркой латиклавой, в роскошных сенаторских сапогах с высокой шнуровкой и полулуниями из слоновой кости, моментально сменил тон.
— Чем могу быть полезен тебе, магистрат? — сладким голосом пропел он, пряча трость за своей необычайно гибкой спиной, которая тотчас склонилась в глубоком поклоне.
— Ищу моего племянника Манлия, — солгал Аврелий, припомнив, как тот обычно избивал ребёнка. Теперь Тертуллий крепко подумает, прежде чем бить своего подопечного.
— А, так вот кто этот славный мальчик! Необыкновенный малыш, сенатор! С такими способностями… Конечно, бывает немного непослушным, но живость характера, как известно, признак большого таланта, — с лицемерной лестью подобострастно заявил подхалим. — Отчего же ты не сказал мне, что он твой родственник? Я бы отнёсся к нему с особым вниманием.
— Где он? — потребовал ответа патриций.
— Не знаю, благородный сенатор! Он только что разговаривал с Панецием, — ответил Терру-лий.
Аврелий вздрогнул: с Панецием, который последним видел в живых ложную Лучиллу, с Панецием, бывшим учителем Элия и знавшим его почерк… Если только эфесянин догадался, что его приметили в то утро в коридоре, Манлий пропал!
Патриций не стал терять ни минуты и, бросившись вниз по лестнице, столкнулся с Оттавием, шедшим навстречу.
— Что ты здесь делаешь, сенатор? — приветливо обратился к Аврелию молодой человек.
— Помоги мне, быстро! Панеций захватил Манлия! Конечно, ребёнок узнал его, когда тот, задушив Лучиллу, выходил из ванной комнаты. Нужно остановить его, прежде чем он расправится и с ним!
— Боги бессмертные! Надо помешать ему! Быстрее, беги к Капитолийскому холму, а я — к Тибру. Они не могли далеко уйти, ведь Манлий хромает!
Аврелий выбежал на улицу, но возле театра Марцелла было так много народу, что пришлось локтями побивать себе дорогу. Вглядываясь в прохожих, он добежал до переулка, свернул к крепостной стене, оттуда к Тарпейской скале[86], на которую вела лестница «Сто ступеней», и бросился по ней вверх по холму, надеясь увидеть Панеция и Манлия с высоты.
В переулке, который был виден отсюда, несколько запоздавших учеников спешили домой, к горячей ванне, вкусному супу и удобной постели, но среди них не видно было маленького Манлия, чью походку нельзя было не узнать издалека.
С трудом переводя дыхание, патриций поднялся ещё выше, оказавшись почти на вершине холма, рядом со святым сердцем Города — Капитолийским храмом[87], позолоченная черепица которого поблёскивала в зелени деревьев.
Из последних сил, тяжело дыша, он поднялся на вершину холма, но отсюда не видна была дорога внизу, на которой он надеялся увидеть Манлия. Тогда Аврелий подбежал к краю скалы, к обрыву, откуда сбрасывали предателей родины ещё с тех самых пор, когда жадная Тарпейя[88] пыталась продать город врагу. Внизу расстилались колючие кусты и засохшие деревья, которые никто никогда не поливал, и целое море крыш, среди них особенно выделялись хорошо отшлифованная крыша храма Аполлона и чуть ниже — огромный полукруг театра.
Вдали виднелся Тибр.
С бьющимся сердцем, опустив голову, Аврелий опёрся на невысокое каменное ограждение у края скалы. Огорчённый, что так и не удалось найти Манлия, он осмотрелся и невольно прочитал надписи на камнях.
Тут были и любовные признания, и политические лозунги, и непристойные рисунки. И хотя все мысли патриция были заняты Манлием, он невольно узнал и тарифы проституток, и мольбы, обращённые к богам, и даже послание владельцу соседней таверны: «Сабино продаёт воду, но пьёт чистое вино».
Чья-то рука, возможно, самого хозяина таверны или какого-нибудь доброжелательного посетителя, перечеркнула острым камнем некоторые слова, и фраза приобрела противоположный смысл: «Сабино продаёт чистое вино».
Взглянув на Тибр, Аврелий внезапно увидел Манлия и почувствовал, как мурашки пробежали по спине. Подавив возглас изумления, он тотчас как сумасшедший бросился вниз к реке по лестнице Казней[89].
Толпа у портиков театра Марцелла уже почти разошлась.
— Сенатор Стаций! — услышал он чей-то требовательный призыв. Не обращая на него внимания, Аврелий, запыхавшись, помчался в сторону Бычьего форума[90] и храма Геркулеса.
У Приречных ворот он почти столкнулся с процессией женщин, направлявшихся с благодарственными молитвами в храм Весты. Не обращая внимания на протесты матрон, сенатор, растолкав их, бросился к реке, на ходу снимая плащ, чтобы бежать быстрее.
Аврелий боялся, что уже не найдёт Манлия, но прежде чем сдаться, готов был перевернуть весь Город: мальчик оказался в опасности, и только из-за его глупости!
На перекрёстке у моста Эмилия движения не было. В этот час все находились в термах для послеобеденного омовения, а здесь среди немногих припозднившихся пешеходов виднелись только пара телег, гружённых древесиной, да какой-то вычурный, разукрашенный паланкин.
Уставший Аврелий опёрся о парапет моста. Виной всему было его невероятное самомнение, говорил он себе, проклятая привычка вечно совать нос в чужие дела и глупая уверенность, что всегда сумеет найти выход из положения. А теперь вот расплачиваться за его ошибки будет ни в чём не повинный мальчик, которого он сам же втянул в эту историю. И тут вдруг прямо перед собой на мосту Фабриция[91] он увидел мужчину и ребёнка. Расстояние до них было меньше мили.
Мальчик выглядел спокойным. Он стоял на парапете, поддерживаемый человеком, которому слепо доверял, и этот мужчина, жестикулируя, указывал ему вниз, на тёмные воды Тибра. Вдруг маленькая фигурка наклонилась и закачалась, теперь только человек удерживал его от падения. Патриций невольно вскинул руки, пытаясь предотвратить катастрофу, но между ним и убийцей протекала река…
— Нет! — изо всех сил заорал Аврелий, увидев, что ребёнок повис над водой. И в ту же минуту слабое тельце упало в Тибр, а человек, не оборачиваясь, побежал на остров Тиберина.
Патриций не раздумывал. Ещё мгновение — и даже такой опытный пловец, как он, ничего не смог бы поделать. Вскочив на парапет моста Эмилия, он устремил взгляд на маленькое чёрное пятнышко — на голову Манлия, которого течение влекло в сторону.
— Этот сумасшедший сейчас прыгнет! — в испуге закричала какая-то женщина с дороги, но Аврелий уже бросился в воду.
Оказавшись недалеко от несчастного беспомощного ребёнка, которого осенняя вода крутила в водовороте, словно обезумевшая карусель, сделав несколько сильных гребков, он подплыл к нему, но удержать Манлия никак не удавалось. Сильное течение дважды вырывало мальчишку из рук патриция. Видя, что не удаётся спасти утопающего, Аврелий в отчаянии взмолился:
— О Великая Мать всех богов!..
И в ту же минуту — он не поверил самому себе! — ему удалось притянуть ребёнка к себе.
С трудом добравшись со своим драгоценным грузом до берега, он тяжело дышал — казалось, лёгкие сейчас разорвутся.
А в это время на мосту Фабриция сошлись в смертельной схватке двое мужчин. Но Аврелий не замечал их. Он склонился к обессиленному ребёнку, ища признаки жизни. Но напрасно — Манлий не дышал.
Не желая сдаваться, Аврелий перевернул его на живот и, ухватив за ноги, перетащил на песок. Когда же увидел, как изо рта с посиневшими губами вдруг выплеснулась вода, он принялся трясти мальчика, хлопать по плечам и даже вдувать воздух прямо ему в рот. Лёгкий кашель, раз, другой, сдавленный хрип, и ещё один выплеск грязной воды…
— Держись, Манлий, держись! — призывал патриций, пока мальчик пытался вздохнуть. Постепенно это давалось ему всё лучше, наконец, дыхание сделалось ровным, но, совершенно изнурённый, он сник, потеряв сознание. Однако был жив.
И тут Аврелий расхохотался. Он смеялся так безудержно, истерично и бурно, словно сошёл с ума от радости.
С полуживым ребёнком на руках — в глазах туман, туника насквозь мокрая — он двинулся к мосту и увидел, что там яростно дерутся двое мужчин: один — неуклюжий и тучный, другой — лёгкий и ловкий.
Казалось, можно было не сомневаться в том, кто победит в этой исступлённой схватке. Однако ловкости и тренировок в борьбе недостаточно — чрезмерная уверенность, как и в жизни, может иногда подвести.
Тот из противников, у кого имелось явное преимущество, слишком порывисто набросился на своего соперника, желая решительно покончить с ним, но здоровяк внезапно увернулся от удара и упал. Не ожидавший этого нападавший не успел притормозить, по инерции пронёсся дальше и, стукнувшись об ограду моста, перелетел через неё и рухнул в воду.
Аврелий, сощурившись, смотрел, как он падал, и услышал его сдавленный крик, исполненный скорее удивления, чем испуга.
В ту же минуту человек пропал в волнах Тибра.
С трудом удерживая на руках бесчувственного мальчика, патриций поспешил дальше к мосту Фабриция, и тут к нему вдруг кинулся избитый и окровавленный мужчина с вытаращенными глазами, в которых застыл немой мучительный вопрос.
— Твой сын жив, Торквато, — сказал Аврелий, передавая ему мальчика. Потом обернулся и посмотрел на реку — туда, где исчез Оттавий.