— Оттавий! О небожители, это последний человек, о ком я могла бы подумать! — в изумлении произнесла Помпония, поднимаясь с обширного триклиния.

— А почему? — удивился Аврелий. — Он ведь единственный, кто что-то выгадывал от обоих убийств. Оттавий ссорился с Лучиллой, когда она умерла. Девушка велела ему прийти в ванную и там угрожала устроить такой скандал, который мог бы погубить его, отца и, самое главное, школу. Нас ввели в заблуждение многочисленные подробности, которые не имеют никакого отношения к преступлениям: все эти письма с угрозами, магические амулеты, банковские аферы…

«И обмен близняшек…» — добавил он про себя.

— Аврелий, я одного не понимаю, ведь Оттавий сам попросил тебя провести расследование!

— Конечно! Когда понял, что я всё равно буду им заниматься. Он знал, что слуги слышали, как они с Аррианием крепко ссорились накануне вечером, поэтому сам поспешил сообщить мне об этом раньше других. Кроме того, побуждая меня обратить внимание на кувшин и пробку, он ловко направил мои подозрения на всех, кто бывал в доме в последние дни.

— Ты хочешь сказать, что в кувшине не было яда?

— Не было. Он добавил его туда утром, уже после убийства, чтобы можно было подумать, будто на жизнь Арриания покушался кто-то посторонний. Вот почему Оттавию нужна была моя поддержка: от стражников детали могли ускользнуть, а он как раз рассчитывал, что я внимательно изучу продырявленную пробку и использую этот факт, чтобы снять с него подозрение. В тот вечер ритор, очевидно, дал понять ему, что знает правду, и тот решил убить его на месте, плеснув ему порцию яда прямо в чашу. На самом деле мы только с его слов знали, будто учитель взял чашу наугад из ряда других. На другой день Оттавий превосходно разыграл перед слугами комедию, будто его тоже отравили… Этим хитрым ходом он хотел показать, будто не знает, где яд, а если добавить сюда наше убеждение, что он не мог написать третье письмо…

— Это от меня ускользает, дорогой мой. Ты всё время утверждал, что автор третьего послания и есть убийца, но мы же точно знаем, что Оттавию был незнаком почерк Элия…

— Прочитай внимательно это письмо Помпония. «Теперь, когда Аррианий мёртв…» Тут нет ни одного слова, которое не встречалось бы в двух предыдущих!

— Ты хочешь сказать, что Оттавий всего-навсего скопировал первые два письма, написанные Николаем, те самые, что ритор ему показывал?

— Ну да! Я неожиданно догадался об этом, когда прочитал надпись на стене про хозяина таверны. В ней достаточно было зачеркнуть несколько слов, чтобы полностью изменить смысл. Оттавий сделал то же самое, копируя только те фразы из предыдущих писем, какие нужны были, чтобы составить последнее послание. Между прочим, он заготовил его задолго до того вечера, и это, несомненно, говорит о том, что он заранее спланировал убийство своего покровителя, если тот станет угрожать ему.

— А о чём же, в таком случае, Панеций разговаривал с Манлием в школе? Это мне тоже непонятно…

— Он поздравлял его с успехами в учёбе. Подумать только, я сам сообщил убийце, что мальчик мог видеть, как он выходил из ванной комнаты! Оттавий знал, куда пошёл Манлий, и направил меня в противоположную сторону, надеясь настигнуть его раньше меня. Малыш доверял ему и подтвердил, что является опасным свидетелем, которого необходимо немедленно устранить. Моя медлительность могла стоить ему жизни!

— К счастью, ты успел исправить ошибку и помирился с этим гордым старьёвщиком.

— Нелегко было прийти к согласию с ним. Судя по всему, он был убеждён, что я испортил репутацию его покойной жены, и преследовал меня, желая отомстить. Но теперь он доверяет мне настолько, что согласился взять деньги в долг, чтобы вместе с парой честных людей создать предприятие.

— Ну, понятно, не станет же он сомневаться в человеке, который рисковал жизнью, спасая его сына. Но в любом случае довольно скверно, когда такие римские граждане, как Торквато или Македоний, вынуждены голодать или даже продаваться в рабство. Кстати… вместо того чтобы делать пожертвования какому-нибудь храму, я решила создать в память о Лучилле фонд для воспитания девочек из бедных семей.

— Молодец, Помпония! — одобрил патриций.

— Я устрою его для девочек, делающих успехи в математике, как моя бедная Лучилла.

Аврелий не стал поправлять её. Он решил оставить при себе историю подмены сестёр-близняшек — какой смысл теперь открывать правду?

— Как только подумаю, что этот изверг убил её ни за что! Состояние Арриания и так уже перекочевало в карманы Корвиния! — с возмущением заметила Помпония.

— Оттавия не интересовали деньги, — уточнил патриций. — Ему хотелось лишь одного — руководить школой, чья бы она ни была. Если бы всё получилось как он задумал, он стал бы превосходным преподавателем и, возможно, даже хорошим мужем для твоей приёмной дочери. Тем не менее он был слабым человеком, к тому же вспыльчивым. В то утро, когда Лучилла сказала ему, что устроит скандал и отменит свадьбу, он окончательно потерял разум…

Помпония покачала головой, упрямо не соглашаясь с тем, что преступник может быть хорошим мужем!

— Ритор с самого начала подозревал его, но вместо того, чтобы принять горькую правду, предпочитал закрывать на всё глаза, — продолжал Аврелий. — Он спросил, не могу ли я снять обвинение с Оттавия прежде всего в его глазах. Аррианий переживал ужасные мучения. Каково ему было сознавать, что юноша, которого он любил больше всего на свете, убил его дочь! А потом, когда подозрение превратилось почти в уверенность, он прямо сказал это своему воспитаннику.

— И Оттавий убил его, чтобы тот не донёс на него!

— Нет. Думаю, что Аррианий был настолько привязан к нему, что готов был, несмотря ни на что, помочь ему бежать. Оттавий, однако, не пожелал отправиться в изгнание или вернуться в родные горы, в Бруццио. Ему виделась его мечта — престижная карьера, современная школа, сотни юношей восхищаются им и преклоняются перед его авторитетом… Он был порывистым и расчётливым одновременно, но под конец у него сдали нервы, и он набросился даже на беззащитного ребёнка!

— И всё же остаётся непонятным, зачем он покрыл тело Лучиллы грязью, — заявила славная матрона.

— Это останется загадкой для всех, Помпония. Важно, что убийца понёс заслуженное наказание, — возразил Аврелий, не желая вдаваться в подробности.

— Да, ты прав. Теперь, так или иначе, я тоже могу сообщить тебе кое-что интересное. Помнишь, после того как ты поручил мне доставить письмо Камилле, посоветовал прекратить наблюдение за ней.

Забеспокоившись, Аврелий насторожился.

— Ну, так я тебя не послушалась и продолжала следить за ней!

Аврелий решил, что всё пропало. Если только Помпония прознала, что Камилла приходила к нему домой, она оповестит об этом весь Рим!

— У неё есть любовник, это точно! — заявила подруга.

— Да что ты говоришь! — Аврелий изобразил неподдельное удивление.

— Она встречалась с ним ночью в день ид и, должно быть, пробыла там довольно долго, потому что рабыни мне доложили, что она весь день только и делала, что прихорашивалась для него.

— Невероятно!

— Я предупредила всех моих осведомителей, что не успокоюсь, пока не узнаю, кто этот человек, — пообещала она.

— Но это же могла быть и какая-то ошибка, Помпония, — Аврелий стал уводить разговор в сторону в ужасе от мысли, что болтливая матрона всё же доберётся до него. — Расскажи мне лучше последние новости о Мессалине, — хитро поинтересовался он, надеясь отвлечь её внимание от этой опасной темы. Потом, хорошо понимая, что хроника императорских рогов потребует немало времени, велел принести кувшин с пивом и вольготно расположился в кресле, которым заменил стул, изготовленный мастерами с острова Родос. В сущности, если разобраться, то Наннион оказала ему неоценимую услугу, сломав этот неудобнейший предмет мебели…

— …Жаль, что приходится расставаться с тобой на самом интересном, — извинилась Помпония час спустя, — но Домичилла ждёт меня в термах. И последнее: не знаешь ли случайно, что означает «К. М. Т. — всего два acca»? Сегодня утром почти все стены в городе были исписаны этим…

Аврелий покачал головой, а матрона поспешно попрощалась.

Оставшись один, патриций принял ванну и велел побрить себя. Потом, полностью переодевшись, решил отбросить воспоминания, о которых так бестактно напомнила Помпония. Мужчина, рассуждал он, после сорока лет начинает чувствовать, что ему нужна зрелая женщина, которая уже оставила в прошлом все свои безумства… Иренея любила путешествия, книги, философию… Пора бы уже ему подумать и окончательно определиться…

Аврелий вышел в вестибюль и тут же огорчился, вспомнив, что на целый день отпустил своих нубийцев. Викус Патрициус, куда он собрался, была слишком далеко, чтобы он смог нанять там общественный паланкин. Какже теперь добраться до Квиринала? Выйдя из дома, он постоял некоторое время в нерешительности, как вдруг услышал за спиной знакомый голос:

— Не угодно ли стульчик, господин?

Обернувшись, Аврелий оказался лицом к лицу с ещё помятым после драки Торквато, который предлагал ему переносной стул. На нём красивыми заглавными буквами выделалась надпись «К. М. Т. — Кастор, Македоний, Торквато — городские перевозки».

Аврелий, не колеблясь, уселся на сиденье и велел трогаться.

Иренея, предупреждённая слугой, уже ожидала его. Она пребывала в отличном настроении, и Аврелий решил, что выбрал подходящий момент, чтобы сделать предложение.

— Знаешь новость? — оживлённая, сияющая женщина предвосхитила его слова. — Мы забираем школу!

Это «мы» слишком неприятно прозвучало для опытного слуха патриция.

— Мы — это кто? — осторожно поинтересовался он.

— Мы с Панецием, разумеется. Мы давно уже встречаемся, а теперь…

Аврелий спокойно улыбнулся, заставив себя заглушить разочарование.

— Мы долго обсуждали это и решили продвигать идеи Оттавия. Хоть он и убийца, но как преподаватель прекрасно знал своё дело. А стоимость будет доступна всем, в этом я убедила даже такого упрямца, как…

— Упрямца? — Аврелий всё понял. Он, конечно, дал маху. Представить себе Иренею…

— Знаешь, я очень счастлива! Никогда не подумала бы, что можно строить матримониальные планы в моём возрасте…

Патриций замер.

— Ты говорила, что для тебя уже прошло время бурных страстей… — глухо заметил он.

— Это всё случилось так быстро, — призналась она, пожав плечами.

— Понимаю, — ответил Аврелий, который предпочёл бы ничего не понимать.

— В самом деле? Такой свободолюбивый человек, как ты, не терпящий никаких прочных привязанностей и обязательств… Неужели правда понимаешь? Ты ведь не можешь остановиться, это сразу видно. Тебе непременно надо куда-то ездить, нужны новые книги, новые женщины…

Патриций поостерёгся опровергать это заключение.

— Ах, Аврелий, — сказала Юния, погладив его по щеке с небрежной нежностью учительницы, утешающей провалившегося на экзамене ученика. — Хочу, чтобы ты знал, как прекрасно было познакомиться с тобой и заниматься с тобой любовью. Ты такой очаровательный!

— Но не настолько, чтобы женщине захотелось провести со мной всю жизнь, — заключил патриций, задетый за живое.

Юния рассмеялась:

— Ты мужчина, о каком можно только мечтать, мечтой и остаёшься! А женщине нужно ещё кое-что: любовь, уверенность, возможность дожить до старости с человеком, который в ней нуждается… Ты же, однако, настолько самодостаточен, что нисколько ни в ком не нуждаешься.

— Да, — невольно согласился Аврелий, ещё раз полюбовавшись изящной манерой, с какой Иренея сбрасывала его со счетов. — В таком случае, что я могу сказать тебе, подруга? Вале, и будь счастлива! — и, стараясь скрыть огорчение, поспешил удалиться.

Но едва он закрыл за собой дверь, как увидел его — сухопарый, но уже не такой сутулый, всё та же смиренная манера держаться, но уже с новым блеском в глазах.

— Привет, Панеций! — сказал Аврелий, ожидая его на пороге. Эфесянин посмотрел на него неуверенно и с опаской. Появление здесь, у дверей Иренеи, этого аристократа, которому благоприятствовала сама фортуна, могло быть предвестием только каких-то несчастливых событий: разве может соревноваться уволенный вольноотпущенник Панеций с сенатором Публием Аврелием Стацием, с этим богатым, образованным, властным красавцем?

— Мои поздравления! — сказал ему Аврелий. — Ты получил нечто такое, что я никогда не смогу иметь. Теперь мой черёд завидовать тебе!

Помрачневшее лицо грамматика изменилось — он почувствовал гордость, и, не говоря больше ни слова, мужчины пожали друг другу руки.

Тут патриций задался вопросом: произнёс ли он эту великодушную фразу только для того, чтобы ободрить эфесянина, или на самом деле завидует не высокопоставленному чиновнику, не всемогущему Цезарю на Палатинском холме, властвующему над миром, а простому вольноотпущеннику, с которым Иренея решила разделить жизнь?

Сомнение длилось лишь мгновение, и уже в следующую минуту, с величавой осанкой и обычным насмешливым выражением лица, поблагодарив судьбу за то, что она помешала ему совершить большую глупость, Аврелий решительно направился к дому Корвиния.

— О великий Гермес, ты одурачил меня, Аврелий! — вскричал банкир, глядя на длинный перечень имён и цифр, который патриций представил ему.

— Хватит издеваться над бедняками, Корви-ний. Отныне и впредь, если захочешь ссужать деньги в долг, будешь давать их под гораздо более низкий процент — не более одного процента в месяц, как предписывает закон. Само собой, если не хочешь неприятностей, то придётся списать долги Македонию и другим несчастным, у которых ты пил кровь.

Старый банкир вздохнул:

— Да будет так. В сущности, тайное ростовщичество — весьма рискованное занятие. К счастью, вот уже несколько лет, как я инвестирую в честные дела…

— А вот что касается школы, думаю, ты согласишься со мной, — её надо бы отдать Пане-цию и Иренее. Я готов сам финансировать школу, если нужно.

— Не помешало бы, я не очень полагаюсь на этих двоих. Оттавий, конечно, лучше вёл бы дела.

— Они решили использовать его методы. Стоить будет недорого, и обучение станет доступно самым способным. А кроме того, Юния и Панеций не стремятся разбогатеть.

— Ну, если так, ладно…

— И забудь про этот вексель на пять тысяч сестерциев, — добавил патриций, с усмешкой передавая ему свиток, полученный от Помпонии.

— Боги небесные! — воскликнул огорошенный банкир. — Он теперь у тебя!

— У меня есть и другой, по которому ты должен мне пять тысяч сестерциев немедленно, и ещё столько же в конце месяца!

Старик развернул свиток и принялся внимательно изучать его. Потом поморщился и спокойно возразил:

— Не думаю, что получишь что-нибудь, Стаций, более того, можешь вообще выбросить этот папирус, поскольку он ничего не стоит.

— Как ничего? — удивился патриций. — Разве тут не твоя печать стоит?

— А я скажу, что она фальшивая.

— Не получится так выпутаться! В Риме существуют законы, и у меня есть два свидетеля, которые видели, как ты подписывал его!

— Всё это так, коллега Стаций. В Риме действительно бесчисленное множество законов, и некоторые заботятся, чтобы их соблюдали. Но мы также хорошо знаем, что многие законы несправедливы, и многим тяжбам никогда не дадут ход, если только они не попадут в лапы особо усердных магистратов — из тех моралистов, что все ещё вздыхают о старых добрых временах и всеми силами стараются остановить прогресс. Возьмём любой закон наугад: закон об адюльтере, например. Этот лицемер Август установил его, желая положить конец процветающей безнравственности сенаторского класса, только не предусмотрел, что первой же его жертвой окажется собственная дочь. Сегодня уже никто не считается с этим законом, но я знаю одного пожилого магистрата, который с тех пор, как его жена убежала с управляющим, применяет его с предельной строгостью. Мы с тобой светские люди, Аврелий, с гибким и открытым складом ума. Так вот, как бы ты отнёсся к закону, по которому тебе грозит изгнание за то, что ты вступил в незаконную связь с женой одного видного римского гражданина, а также твоего коллеги или друга?

Сенатор побледнел. Если бы в этот момент в таблинуме Корвиния разверзлась пропасть, он без колебаний бросился бы в неё, лишь бы только не встретиться взглядом со старым банкиром.

— У меня тоже есть два свидетеля, Аврелий, — римские граждане, и имей в виду, их слова не вызовут сомнений. Они проследили за женщиной, которая вошла в твой дом, и видели, как она вышла от тебя через несколько часов в весьма живописном беспорядке. Если не помнишь, могу освежить твою память — это было в ночь ид…

Сенатор прочистил горло.

— О Гермес! Да ты же надул меня! — признался он со смущением.

— Не беспокойся, я не мстителен. Насладившись моей собственностью, ты вернул мне её без ущерба. Поэтому я посчитал бы себя жадным, если бы попросил тебя возместить его. И вполне удовольствуюсь лишь оплатой аренды, — он помахал векселем перед носом патриция и затем поднёс его к горящему фитилю.

— Но… это же пять тысяч сестерциев! — возмутился Аврелий.

— Признайся, оно того стоит… — самодовольно улыбнулся банкир, старательно сжигая папирус. Аврелий, смирившись, кивнул в ответ, в свою очередь стараясь сдержать улыбку. — Кстати, коллега, — продолжал Корвиний, по-дружески беря его под руку, — боюсь, что у тебя возникнут трудности с тем обменным курсом в Нумидии. У тебя там не хватает контор, чтобы самому вести дела. Что скажешь, если возьмусь помочь тебе? У меня достаточно людей, чтобы расширить сеть.

— Я был бы рад возместить твой ущерб в Испании. И даже готов открыть две или три новых конторы, чтобы помочь тебе. Лишь бы только ставка была законной, разумеется.

— По рукам, Публий Аврелий, — заключил Корвиний, широко улыбаясь и подписывая соглашение. — Ах, Стаций, одно удовольствие иметь с тобой дело, надеюсь, мы и дальше будем сотрудничать. К сожалению, в ближайшие недели я снова уеду в Таранто с Николаем. Знаешь, я не слишком ему доверяю и думаю продать его там, хотя и обнаружил, что он умеет делать неплохой трюк с ауресами… Не скрою, однако, что немного тревожусь за Камиллу: она ведь будет скучать тут одна, в Риме, почему бы тебе не навещать её иногда? А о втором векселе поговорим после моего возращения…

«Проклятый сводник!» — подумал Аврелий и словно услышал слова Помпонии: «Она только и делала, что весь день прихорашивалась для него…» и возглас девушки: «Я сделаю для тебя всё что угодно!»

Поспешно забыв все свои благие намерения, патриций почувствовал искушение: он не настолько простодушный, чтобы позволять этой маленькой колдунье долго водить его за нос. Она рано или поздно получит своё.

Разве не удалось хитрому Одиссею избавиться от чар Цирцеи и восторжествовать, почувствовав, что она побеждена, беспомощна и молит его вернуться к ней в постель. Олимпийские боги ликовали в тот день, видя, как герой восстановил свои мужские права.

Но верно ли, что знаток тысячи уловок и умелый разрушитель крепостей вышел победителем из противостояния с могущественной колдуньей? Аврелий внезапно засомневался, вспомнив, что двадцать лет спустя Телегон[92], сын Одиссея, зачатый той же ночью униженной волшебницей, нечаянно убил своего отца, неукротимого Одиссея, которого не могли усмирить ни боги, ни люди.

И всё же Публий Аврелий, как и властелин Итаки, тоже любил рисковать…

— Ах, зачем ожидать твоего возвращения, Корвиний? Давай сразу же посмотрим на документ и убедимся, что в нём нет никакой ошибки, — предложил он, доставая из складок туники второй вексель. — «Десять тысяч сестерциев за женщину — это безумие! — подумал он про себя. — Кастор назовёт меня дураком». — Чёрт возьми, ты прав, коллега. Это не твоя печать. Просто не понимаю, как я мог ошибиться! — с улыбкой воскликнул Аврелий, решительно поднёс к огню новый лист папируса и долго смотрел, как он сгорает.