— Не так-то просто разобраться в этих преступлениях, господин. Если кто-то убивает человека ударом кинжала, сразу же начинают искать возможного убийцу, но лечебная грязь и отравленное вино действуют совсем не так, как ожидаешь, — рассуждал Кастор, наливая себе хорошую порцию полынного ликёра. — Итак, подведём итог. У Корвиния есть алиби в связи со смертью Лучиллы, у Николая тоже алиби, касающееся обоих преступлений, значит, оба они вне дела. Кто угодно, кроме Оттавия и Корвиния, мог написать письмо с угрозой, точно так же кто угодно мог иметь доступ к кувшину. Остаются Камилла и Панеций. При этом маловероятно, что знаменитая дама-математик не соучастница кого-нибудь из них. Кстати, а куда она подевалась? Что-то давно её не видно…

— Говоря об Иренее, я вспомнил любопытную деталь, — сказал Аврелий, игнорируя замечание о ней. — Панеций говорил с Лучиллой о парадоксе Зенона утром в день её смерти.

— Ты имеешь в виду знаменитое соревнование Ахилла и черепахи — кто быстрее? Герой стартует позже черепахи, даёт ей фору, и задача состоит в том, чтобы определить, когда быстроногий Ахилл обгонит её?

— Да, но философ Зенон попытался математически доказать, что в этом соревновании победит черепаха, а не Ахилл.

— И что же тут удивительного, патрон? Конечно, Зенон прекрасно знал, как обстоят дела, но хотел привести пример парадокса… — возразил Кастор, всегда готовый защищать эллинского гения.

— Очень странно, что Лучилла, изучавшая математику и философию, отнеслась к этим словам Панеция так, словно понятия не имеет об этой истории!

— Опять думаешь, будто близнецы поменялись местами? Я начинаю сомневаться, что ты на самом деле видел этот шрам! — засмеялся секретарь.

— Мы зациклились на смерти Арриания из-за этих писем с угрозами, — продолжал Аврелий, не обращая внимания на его слова, — как будто убийство Лучиллы имеет какое-то второстепенное значение. А если, напротив, кто-то хотел убрать прежде всего её? Как же я глуп, если даже не подумал отыскать эту плакальщицу! Быстро, Кастор, зови носильщиков, я отправляюсь туда немедленно!

— А я снова расспрошу Наннион… Знаешь, она ведёт себя со мной как-то удивительно покладисто. Совершенно не давит, и даже как будто избегает меня…

— Наверное, нашла нового поклонника, — заметил сенатор, торопясь к выходу.

— В этом доме? И кто бы это мог быть? — задумался грек. — Паоло и Ортензий слишком уродливы, Фабеллий слишком стар, Постум — мальчишка, брадобрей предпочитает совсем юных, о Самсоне вообще речи нет, а Плачидо ещё не знает, что делать с женщинами…

Он назвал уже пятнадцатого по счёту раба, когда Аврелий вышел на дорогу и быстро сел в паланкин.

Патриций велел остановиться на Аппиевой дороге, невдалеке от гробницы Сципионов. Здесь, за Каленскими воротами, начиналась аллея захоронений, которая уходила далеко в поля, на всём её протяжении там и тут высились колумбарии больших семей с памятными досками и морскими пиниями, прикрывавшими урны.

Контора ритуальных услуг находилось недалеко, рядом со старым храмом Марса.

— Чем могу услужить тебе, господин? — поспешил навстречу Аврелию низенький лысый человечек. Он точно отвечал описанию гробовщика, которое дала Помпония. — У нас тут есть всё, чтобы сделать незабываемым последнее путешествие дорогого усопшего. Позволь показать тебе наши лучшие катафалки…

Патриций хотел было возразить, но упрямый гробовщик продолжал:

— Может быть, предпочитаешь более строгие носилки? В таком случае окажем честь покойному, поместив его на прекрасную повозку в виде хижины или греческого храма!

— Мне нужна некая Филомена… — объяснил Аврелий.

— Наша лучшая плакальщица, непревзойдённая в конкламатио[82] и стенаниях! Вместе с ней можешь нанять группу плакальщиц, способных растрогать даже камни! У нас есть также отличные мимы, которые могут представить родным и друзьям подвиги покойного. Но садись, пожалуйста! — пригласил человечек, указывая Аврелию на стул в окружении алебастровых урн. — Нужно только заранее доставить нам маски предков, чтобы они тоже могли участвовать в похоронной процессии. Да, напомню тебе, что мы принимаем заказы и на будущее: лучше не полагаться на наследников и заранее позаботиться о собственных похоронах!

— По правде говоря, я совсем неплохо себя чувствую, — ответил патриций, радуясь, что не суеверен.

— Никогда ведь не знаешь… Какой-нибудь неожиданный несчастный случай… — настойчиво продолжал ловкий делец, и скептичный сенатор вдруг задумался только раз — один-единственный раз! — а не стоит ли всё же сделать жест от сглаза?

Через некоторое время он всё же добился, чтобы его проводили, наконец, к плакальщице, но гробовщик по-прежнему не сводил с него глаз в надежде заполучить заказ и искал на его ещё молодом лице приметы будущей скоропостижной кончины. И тогда Аврелий, слегка устыдившись, решил коснуться железного гвоздя, торчащего из похоронных носилок[83]. Ничего плохого, в конце концов, от этого не случится.

Филомена оказалась не такой старой, как представлялось: тёмный платок на голове, морщинистое лицо, маленькие хитрые глаза, и ко всему этому — довольно решительный характер.

— Дочь Арриания, да? Я сразу сказала, тут что-то не так. Не впервые встречаюсь с таким делом. «Скончался от изнурения», — высокомерно объясняли мне родственники как раз сегодня, показывая синюшный труп со свёрнутой шеей.

— А почему ты думаешь, что девушка умерла раньше, чем мы считали?

— Из-за красноватой припухлости на ягодицах и на спине, как если бы тело долго лежало вверх лицом. Видишь ли, когда кровь перестаёт двигаться, она всегда застаивается, скапливается внизу, от этого и появляются своего рода пролежни. Но надо немного раньше, чем это случится…

— Я вижу, ты знаешь больше врача, — похвалил её сенатор, отсыпав щедрое вознаграждение.

— Эх, молодой человек, я говорю так не ради хвастовства, а потому что всю жизнь имею дело с людскими телами. Прежде занималась живыми, а теперь, когда постарела, не остаётся ничего другого, как ухаживать за мёртвыми, — ответила польщённая похвалой Филомена, с печальной улыбкой вспоминая о своём длительном опыте проститутки. — А ты, как посмотрю, щедрый человек и умный, поэтому скажу тебе кое-что. Обычно я молчу, не хочу неприятностей, но в твоём случае… Короче, не стану ходить вокруг да около: та девушка — думаю, она была твоей любовницей — умерла не только потому, что так пожелала Парка…

— Что ты хочешь сказать?

— Под слоем лечебной грязи её глаза были залиты кровью, а так бывает, когда человек задыхается…

— Значит, она умерла не от внезапной остановки сердца?

— Какое там сердце! Типичная смерть от удушения. Уж поверь мне!

Аврелий вдруг отчётливо вспомнил ванную и шерстяную подушку под белоснежной простынёй…

— Большое спасибо, Филомена! — попрощался он, но плакальщица улыбалась и смотрела, словно ворон, терпеливо ожидающий другого куска сыра, который только что попробовала. Патриций протянул ей ещё пару сестерциев и дружелюбно сказал:

— Жаль, что мы не познакомились раньше!

В ответ Филомена улыбнулась беззубым ртом и весело позвенела монетами.

Уже направляясь к паланкину, Аврелий вдруг обернулся к ней с ещё одним вопросом:

— Ты не заметила, случайно, был ли у девушки шрам на бедре?

— Может, и был, но я, по правде говоря, не припомню.

— Неважно, — ответил патриций, и старуха, вздохнув, долго смотрела ему вслед, пока удалялся паланкин.

На обратном пути Аврелий остановился у тележного склада Македония. Бравый старик сидел, склонившись над деревянными досками, в окружении сыновей и нескольких оборванцев, наперебой подававших советы, как лучше сделать вывеску, которую он рисовал:

— Крупнее, крупнее, ещё крупнее! Имя должно быть хорошо видно! — едва ли не в один голос требовали они.

— Вижу, твоё предприятие набирает обороты! — поздравил его патриций.

— Первые переносные стулья уже в деле, — радостно сообщил Македоний. — А вчера мы заработали четыре сестерция! Если хочешь прокатиться, сенатор, для тебя — бесплатно!

— Спасибо, у меня есть паланкин. Носильщики отправились в таверну, но сейчас вернутся, — ответил Аврелий, который не очень-то доверял этим лёгким табуреткам, кое-как прикреплённым к двум перекладинам.

— Жаль, а то мог бы встретить девушку, которую искал. Она была здесь недавно…

Сенатор нахмурился.

— Ну да, ту рыжую, служанку красивой матроны, которая приезжала к Рустикию.

— Лорида! — с волнением воскликнул Аврелий. — Куда она пошла?

— Вон туда, — Македоний указал в сторону Аппиевой дороги, терявшейся в поле. — Возвращалась домой, думаю, она живёт за городской чертой и попросила одного проезжавшего на телеге подвезти её…

— Стул! Быстро! — приказал патриций, без колебаний взгромоздился на одно из этих непрочных сидений, и Аттий с Рабирием тотчас двинулись в путь.

И затем, восседая на этом новом, невероятно шатком транспортном средстве, с трудом удерживая равновесие, Аврелий всю дорогу спрашивал себя, не хотят ли носильщики заставить его пережить те же чувства, что бывают у моряков в бурном море.

При каждом их шаге зонтичные сосны вокруг буквально плясали у него перед глазами, и даже статуи у придорожных часовен, казалось, исполняли какой-то разнузданный танец. Желудок сенатора уже давно грозил вывернуться наизнанку, когда в нескольких милях от города они наконец нагнали повозку, которая медленно двигалась по обочине.

— Не видел ли рыжеволосую девушку? — спросил сенатор возничего.

— Ну как же, видел! — ответил возница. — И даже подвёз её! Надеялся, что довезу до самого дома и, может быть, даже внутрь войду… Но она вышла милей раньше…

Аврелий растерялся — милей раньше… Ну конечно, вспомнил он, там же колумбарий Арриа-ниев! И ненадёжный паланкин повернул обратно.

Колумбарий находился немного в стороне от дороги, в глубине кипарисовой аллеи. В своих роскошных сенаторских сапогах с высокой шнуровкой и полулуниями из слоновой кости Аврелий двинулся по слякотной тропинке, утопая в грязи, и вскоре оказался возле небольшой, довольно примитивной квадратной башенки.

Семья Аррианиев перебралась в Рим сравнительно недавно, тут прожило только одно её поколение, поэтому в колумбарии оказалось немного урн: Кальпурнии и её сына, скончавшегося в младенчестве; прах Испуллы и ритора со свежими подношениями; останки немногих верных рабов, которые навсегда упокоились рядом с хозяевами.

Лучиллу захоронили, а не кремировали, поэтому где-то рядом должен был находиться её саркофаг. Патриций обошёл вокруг колумбария и, не найдя его, уже хотел было вслух посетовать на это, как вдруг заметил за высоким кустарником каменный ковчег. На нём среди пшеничных зёрен и полевых цветов дымился рожок с ладаном.

— Ты знал её? — спросил кто-то за его спиной, он повернулся и увидел красивую девушку, в короткой тунике, которая подчёркивала её скромное положение. Из-под капюшона старого серого плаща выбивались ярко-рыжие курчавые волосы.

— Не очень, — нерешительно ответил Аврелий. — А ты Лорида, верно?

— Да, но не говори никому, что видел меня здесь. Хозяйка дала мне вольную и немного денег на приданое при условии, что ноги моей больше не будет в Риме. Она очень рассердилась бы, если бы узнала, что я часто бываю в Городе.

— А почему принесла цветы на могилу Лучиллы? Ты же была не её рабыней, а Камиллы…

— Мы очень дружили. Конечно, у Лучиллы был непростой характер, но она чаще бывала весе — лой и великодушной, чем её сестра. Она-то и убедила Камилллу отпустить меня на свободу, потому что знала, что я хочу выйти замуж за Лелия. Он римский гражданин, работает кузнецом в мастерской, но я никогда не могла бы стать его женой, не получив вольную, иначе наши дети были бы рабами, как и я. Теперь у нас с Лелием уже трое детей, они здоровы и все римские граждане. И всё это благодаря Лучилле, и я рассказала ей об этом, когда встретила недалеко отсюда.

Выходит, девушка и служанка разговаривали, что бы ни утверждала Наннион!

— О боги! — воскликнула Лорида, взглянув на заходящее солнце. — Мне нужно идти. Сейчас стемнеет, будет трудно найти ещё какую-нибудь попутную телегу, чтобы вернуться домой.

— А где ты живёшь?

— Рядом с Бовиллае[84]. Это в нескольких милях отсюда.

— Не спеши, возьмём стул в аренду у Македония. Лучше присядь рядом и расскажи мне о сёстрах-близнецах, — вежливо попросил патриций, опускаясь на расколотую надгробную плиту.

Лорида слегка поколебалась. Что сказал бы муж, если бы узнал, что она находится сейчас одна в обществе незнакомца, вдали от посторонних глаз? Ну, Лелий, конечно, человек разумный и уж точно закрыл бы один глаз, особенно, если бы она принесла домой немного денег: здоровые дети всегда голодны, и подмастерье кузнеца зарабатывает немного.

А этот странный тип, напротив, выглядит богачом…

Немного успокоившись, девушка опустилась на плиту рядом с сенатором и заговорила. Камилла, в общем-то, была доброй хозяйкой, пожалуй, слишком застенчивой, но настолько разумной, что все ставили её в пример.

Да, конечно, она была влюблена в Оттавия, прежде чем вышла замуж за этого старикашку, набитого деньгами, и, видимо, очень сильно, потому что она слышала, как та долго плакала перед свадьбой с Корвинием.

Но известно же, что деньги и роскошь быстро делают своё дело — влюблённость улетучивается, и, наверное, Камилла уже забыла свою первую любовь. Или, быть может, хотела бы оказаться на месте своей сестры…

— Знаешь, зависть была её главным и худшим недостатком. Как мы смеялись над ней, я и бедная Лучилла… Смеялись над Камиллой и над этим клоуном Панецием.

— Расскажи! — попросил сенатор, заинтересовавшись.

— Лучилла делала с ним что хотела: обещала, обещала, и он всегда попадал в эту ловушку. Она, однако, никогда не… ну, ты понимаешь?

— Ещё как понимаю, — вздохнул Аврелий, с сочувствием вспомнив бедного Панеция.

— Сестре, ясное дело, Лучилла не могла об этом рассказывать. Камилла была очень строга в том, что касалось поведения! — объяснила жена кузнеца. — Поэтому Лучилла предпочитала делиться со мной.

— А Оттавий к кому был неравнодушен?

— Он мало обращал на нас внимания: Лучилла ему нравилась, но мне казалось, он немного побаивался её… Он много времени проводил с хозяином и с учительницей…

«С Иренеей! А вдруг Оттавий предпочёл обаяние математички этим двум девочкам-подросткам?» — подумал Аврелий.

Солнце садилось, последние лучи окрашивали красноватым цветом только вершины колумбариев, тогда как всё остальное вокруг уже погружалось во тьму.

Пора было проводить Лориду, чтобы она вовремя вернулась домой. Аврелий достал из складок тоги вместительную сумку и дал женщине десяток сестерциев. Она с волнением пересчитала монеты: теперь купит хорошие сапоги Лелию и обувь детишкам.

Патриций хотел было подняться, но Лорида удержала его за край одежды.

— Подожди!

Свобода — прекрасная вещь, но теперь не было хозяина, который покупал бы дрова для обогрева зимой, не было шерсти, чтобы соткать одеяла, не хватало муки. Теперь приходилось считать каждый медяк и откладывать сбережения на инструменты для Лелия, ведь он мечтал завести своё дело.

Все находили Лориду ещё очень миловидной, хотя она и родила уже троих детей… И если она понравилась этому богатому мужчине… Только нужно ведь отважиться сказать ему об этом, а она, не привыкшая к такого рода вещам, даже не представляла, как начать разговор.

Но в этом не было никакой нужды: Аврелий всё понял по её беспокойным жестам и смущённой улыбке. Понял также, что она думала не о нём, а о Лелии и детях.

— К сожалению, сейчас мне некогда, я должен вернуться в город. Так что до следующего раза. А пока держи, — сказал патриций, приласкал непослушную завитушку у неё на лбу и вложил в руку золотую монету.

Лорида не поверила своим глазам: аурес! Это же целых сто сестерциев!

— И скажи своему мужу, что он везучий человек, — улыбнулся на прощание Аврелий.