Следующее утро патриций снова провёл задумчиво сидя в таблинуме.

Обыск в доме Арриания принёс хорошие плоды. Иппаркию достаточно было только сунуть нос в винный кувшин, как он сразу определил, что в нём содержалось ядовитое вещество.

Даже спокойное выражение на лице покойного лишь сильнее подтвердило подозрения врача: голубой горный цветок, который жители долины называли аконитом или волчьим корнем, использовали как снотворное и успокоительное средство. Но стоило чуть-чуть увеличить дозу, как он отправлял человека в Аид.

К тому же, если внимательно осмотреть пробку кувшина в лупу, то можно было увидеть на ней крохотные искусственные отверстия, которые кто-то, не желая ломать печать, просверлил. Аврелий попробовал сделать то же самое с другим кувшином, запечатанным воском, и постепенно, запасшись большим терпением, сумел ввести в герметично закупоренный сосуд постороннюю жидкость.

Оттавий, следовательно, был не единственным, кто мог отравить вино, потому что кувшин был приобретён три дня назад, и за это время кто угодно мог добавить туда яд. К сожалению, за этот короткий промежуток времени в доме Арриания побывало немало людей: Камилла, Корвиний, Николай и даже Панеций, долго остававшийся в таблинуме, где приводил в порядок школьные документы, чтобы передать их новому директору…

Нельзя было, конечно, исключить и самого Оттавия, жившего под одной крышей с жертвой.

Так что расследование только ещё начиналось. Теперь патриций мог обследовать любой угол в доме Арриания. Он воспользовался отсутствием нового хозяина и тщательно осмотрел комнату Лучиллы, долго изучая содержимое небольшого ларца, который до этого уже не менее внимательно обследовала Помпония.

Среди тысячи разных пустяковых безделушек он вдруг обнаружил пустой футляр от папирусного свитка. Может, в нём лежало то самое тайное нравственное завещание, которое, как объяснила девушка, она написала некоторое время тому назад?

На всякий случай Аврелий захватил с собой футляр, спрятав его в складках тоги. А потом заметил в углублении в стене, служившем полкой, старинный текст Сульпиции[79], который, судя по тому, как обветшал папирус, не единожды перечитывали.

Выходит, в уединении, в своей комнате, Лучилла, серьёзнейшим образом занимавшаяся математикой, получала удовольствие от любовной лирики, к тому же женской, и, может быть, предположил сенатор, в этом футляре с потёртой тканью лежала книга стихов, а не завещание…

Тем временем Иппаркий внимательно исследовал труп Арриания. Он самым тщательным образом осмотрел всё, не пропустив ни малейшей детали: ни внутреннюю сторону век, ни самые потаённые отверстия.

Старательно изучив все части тела, Иппаркий в конце концов покинул дом, унося тяжёлый кошель, сожалея только о том, что не мог препарировать труп, как это обычно делали его коллеги в Александрии.

Вскоре после этого Аврелий поручил тело либитинариям. Да, Филомену они знали очень хорошо, она работала в похоронной конторе, что за Каленскими воротами, но омыть Арриания не придёт, потому что занимается только женскими трупами. А в случае с мужчинами это делают мужчины. Нет, никто не мог так умело — на благо родственникам — стереть с лица покойных ужас самой смерти.

Но была и другая, поистине неоценимая и весьма востребованная услуга, которую чаще всего оказывала Филомена, — она умела молчать о том, что видела…

Патриций, хоть и усомнился в хвалебном описании знаменитой плакальщицы, в который уже раз пообещал себе допросить её. Если она поможет установить, когда именно умерла Лучилла, то, возможно, это позволит разрешить загадку, которая становилась слишком сложной.

На этот раз расследование останавливалось не из-за недостатка улик, а, напротив, из-за их избытка. Следовало освободиться от всех ложных свидетельских показаний и доказательств, сбивавших с толку, таких как несбывшиеся устремления, эротические мечтания, безответная любовь, банковские обманы, письма с угрозами, волшебные амулеты…

Он просмотрел три письма от Элия, которые отдал ему Оттавий, потом обратил внимание на талисманы. Надо начинать с них.

Парис отсутствовал, выполняя одно его поручение, и, очевидно, скоро вернётся… И тут Аврелий услышал доносящийся из атриума какой-то кудахтающий голос. Кастор, ухаживавший в эту минуту за новой смотрительницей сенаторского гардероба, сразу узнал его и, невероятно встревожившись, поспешил посмотреть из-за портьеры.

— Боги Олимпа! Это она! Уже некоторое время я только и делаю, что придумываю разные предлоги, лишь бы не встречаться с ней… Можно узнать, что, по милости Зевса, Наннион делает в нашем доме? — с волнением спросил он Аврелия.

— Живёт здесь. Я велел Парису купить её. У Оттавия дела идут неважно, и он рад избавиться от лишней служанки.

— Но ты не можешь держать её тут, господин, она сделает мою жизнь невыносимой! — в смятении вскричал грек.

— Мы обещали ей, Кастор, помнишь? Ну, успокойся, иди и позови девушку сюда. Мне нужно кое о чём расспросить её.

— Ни за что! Скажи ей лучше, что редко видишь меня, потому что дал невероятно сложное поручение, а я ускользну с другой стороны дома! — и вольноотпущенник исчез.

Через минуту управляющий ввёл Наннион, служанку Лучиллы. И странное дело, Парис не чихал, не сотрясался от жутких приступов кашля, пропала даже неизменная капелька на кончике носа, и, что было уж совсем невероятно, он улыбался!

— Я привёл девушку, господин, — радостно сообщил он, осторожно отодвигая портьеру та-блинума. — Входи, дорогая, — пригласил он её с таким же почтением, с каким этот строгий блюститель классического этикета обращался к высоким аристократам.

Наннион, как всегда неловкая, споткнулась на пороге и сразу же направилась к шаткому стулу, подарку Помпонии.

— Нельзя сидеть в присутствии хозяина, малышка, пока он не разрешит тебе, — мягко предупредил её управляющий.

Аврелий вскинул бровь, не веря своим ушам. Многие граждане и не самого низкого сословия не раз получали от Париса строгие замечания только за то, что прислонялись к стене в присутствии сенатора…

Девушка сразила его, в этом не было никакого сомнения. И, наверное, Кастор решит свою проблему гораздо быстрее, чем думает!

— Разрешаю. Садись, — неосторожно предложил патриций.

Наннион так плюхнулась на хрупкий стул, что его тоненькие ножки подкосились, и она вместе с ним рухнула на пол, а драгоценное розовое дерево разлетелось на куски.

— Ох, мне очень жаль, — проговорила перепугавшаяся служанка. — Слава богу, это какой-то совсем уж неказистый стул и, наверное, стоил недорого…

— Ничего страшного, дорогая. За пару лет работы и за приличные деньги резчики Родоса, несомненно, создадут другой такой же, — успокоил её Аврелий, знаком велев Парису помочь неловкой служанке подняться, и принялся молча рассматривать её, чтобы внушить ей священный трепет. Наннион в смущении огляделась и тут же нашла безмолвную поддержку в восхищённом взгляде управляющего.

— Наннион, я должен задать тебе крайне серьёзный вопрос, — нахмурившись, произнёс, наконец, сенатор. — Для чего ты спрятала амулет Беса в постели Испуллы Камиллины в то утро, когда её нашли мёртвой?

— Ох, но это вовсе не Бес! — поспешила объяснить неразумная девушка, сразу же попав в ловушку. — Это оберег Великой Матери. Один кастрированный жрец богини Кибелы объяснил мне, что её уже тысячи лет изображают с такими огромными грудями и животом, как у беременных женщин. Ведь она отвечает за плодородие земли и всех женщин.

— Значит, это всё-таки сделала ты. А зачем? Дай-ка я угадаю… Спорю, что ты боялась старухи, а мёртвой ещё больше, чем живой, — предположил патриций.

Наннион сглотнула, вытаращила глаза и в отчаянии затараторила:

— Хозяин велел мне весь день оставаться рядом и следить за ней, потому что старуха была уже не в себе. Но она всякий раз, как только замечала, что смотрю на неё, сердито прогоняла меня и называла шпионкой. «Уходи отсюда! — орала она. — Иначе, когда умру, приду и оторву тебе ноги!» Можешь себе представить, как я испугалась. А потом я раздобыла вот этот талисман.

— Наверное, он очень сильный, — заметил Аврелий, подыграв ей.

— Конечно. Он был окроплён жертвенной кровью, а потом его трижды пронесли над священным пламенем богини. Жрец советовал всегда держать его при себе, пока старуха жива, а потом, когда умрёт, подложить к ней. Тогда её призрак не сможет меня мучить.

— Вот как? Интересно, и сколько же тебе пришлось заплатить за него? — спросил Аврелий, который уже побеседовал об этом с одним из священнослужителей Кибелы.

Кастрированный священник сразу узнал грубый амулет, найденный в постели Испуллы, и признал, что его можно было купить в храме за десять сестерциев. А увидев восковую куклу с воткнутой в сердце иглой, он ужаснулся:

— Колдуньи, почитательницы богов Аида, злейшие враги Великой Богини, — прокаркал он, необычайно обиженный, — потому что служат мрачным силам смерти, а Великая Мать — это возрождение жизни…

— Денег у меня не было, но я хитрая! Я попросила дать амулет в обмен на… — заговорила девушка и вдруг, что называется, прикусила язык.

Аврелий с насмешкой посмотрел на неё, и Наннион задрожала.

— На нефритовую брошь? — продолжил патриций с мрачным видом. — Среди драгоценностей Лучиллы как раз не хватало такой.

Служанка в ужасе захныкала:

— Хозяйка не раз говорила, что со временем подарит её мне, и когда она умерла, я подумала, что в Эребе ей уже ничего не нужно, вот и взяла…

Честный Парис нахмурился.

— Это нехороший поступок, — серьёзно произнёс он, — но наш хозяин очень снисходительный и на этот раз не накажет тебя, — заключил он, одной фразой свершив и суд, и отпущение греха.

— А об этом что-нибудь знаешь? — спросил Аврелий, решив показать ей и восковую куклу с пронзённым сердцем.

— Святая Артемида! Это же чёрное колдовство Фессалии, — заскулила служанка. — Это не амулет, это сглаз, порча! Выбрось её, выбрось скорее! — завопила она во весь голос. И кричала ещё долго, словно курица, за которой гонится лиса, пока Парис не позаботился увести её, заботливо поддерживая.

Ну, ладно, история с идолом Великой Матери нашла простое объяснение. Хотя ещё оставалась история восковой куклы. Патриций, смирившись, вздохнул. Продолжая в том же духе, он станет знатоком восточных обрядов и колдовских ритуалов. Именно он, не верящий даже в безмятежных и безобидных олимпийских богов…

Что ж, теперь нужно освободиться от всех этих нездоровых вымыслов и заняться более серьёзными вещами — письмами с угрозами. Это единственный путь, который может привести к убийце.

Между тем из Нуманы, прибыл, наконец, ответ, которого Аврелий ожидал. Как он и предполагал, один из членов семьи Элиев никогда не покидал столицу. Патриций повертел в руках послание, которое принёс почтовый голубь.

Теперь он знал, чья рука написала эти загадочные письма. Человек, сочинивший их, ненавидел Арриания настолько, что угрожал ему смертью. И Аррианий был убит.

— Это он? — спросил Аврелий вошедшего Кастора, а следом за ним нубийцы втолкнули в комнату связанного человека.

— Забрать его оказалось немного легче, чем мы думали, господин. Корвиний и не пытался возражать. Более того, казалось, был счастлив, что уводим его. А вот притащить его сюда стоило немалого труда, — сказал вольноотпущенник, толкая вперёд огромного пленника.

Николай был мрачен, словно бог подземного мира, и верёвки, что стягивали его бицепсы, казалось, лопнут от напряжения могучих мускулов.

— Оставьте нас одних, — велел Аврелий. Грек насторожился: ведь это он раздобыл улики, которые привели к аресту, и теперь совершенно не собирался в самый интересный момент оказаться в стороне от расследования.

— Выйди и ты! — настойчиво потребовал хозяин.

— Я не могу оставить тебя одного с этой горой плоти, — ответил вольноотпущенник. — К тому же ведь сейчас речь пойдёт о разных хитростях, обманах и мошенничествах, а кто лучше меня разбирается во всём этом!

— Молодец, Кастор, отправляйся сейчас же к кормилице Квартиллы и доложи мне, хорошо ли она выполняет свои обязанности, — приказал Аврелий и закрыл дверь перед носом секретаря прежде, чем тот смог возразить.

И уже через минуту, убедившись, что никто не подслушивает, сенатор обратился к мрачному меняле:

— Ну, вот мы и встретились, Николай. Или предпочитаешь, чтобы я называл тебя Элием, как твоего брата?

— Я уже давно утратил право называть себя именем моего клана, — твёрдо ответил мужчина.

— Да, это так, — согласился Аврелий. — А точнее, с тех пор, как остался в Риме, продав себя в рабство, а твоя семья уехала в Нуману после того скандала.

Николай равнодушно посмотрел на него и ничего не ответил.

— Тебе нетрудно было подделать почерк брата, — продолжал патриций. — Возможно, воспользовался школьными упражнениями Элия. Я заметил, что письма, полученные Аррианием, слегка запачканы, как если бы кто-то скопировал их с восковой дощечки, какую используют в школе.

Раб не отрицал.

— Ты без ведома Корвиния передавал ауресы Кириллу, чтобы ловкий плут облегчал вес монет. И, должно быть, скопил немалую сумму, дожидаясь удобного случая, чтобы отомстить… Убил бы только ритора, я ещё мог бы понять, но ведь совсем уж подло — сводить счёты с невинной девушкой! Что-нибудь скажешь в свою защиту?

— А что толку? — ответил меняла. — В Риме даже свободный гражданин не добьётся справедливости в споре с теми, у кого есть деньги и высокие покровители, что же говорить о рабе.

— Но ведь ты раб лишь потому, что сам пожелал им стать, не забывай об этом. Рабство — не вина человека, не знак физической или умственной неполноценности, а всего лишь дурная шутка злой судьбы. С тобой, однако, всё совсем по-другому: как можно сочувствовать человеку, который, получив от богов бесценный дар родиться римским гражданином, отказывается от него, продаваясь за горстку монет? — с презрением проговорил Аврелий.

— Свобода — красивое слово, — горько вздохнув, заговорил Николай, — но свободой сыт не будешь, когда хочешь найти работу и вдруг обнаруживаешь, что все приличные места уже заняты рабами. Что проку было моему отцу от того, что родился свободным римским гражданином, когда в заношенной тунике вымаливал жалкую спортулу у рабов своего патрона. И разве красивая тога с красной каймой помешала моему брату стать вымогателем? В тот день, благородный Стаций, я понял, что свобода без денег мало чего стоит. Поэтому и решил продаться в рабство, а не следовать за своей семьёй.

— А что думает об этом твой отец — плебей, это верно, и даже бедный, но всё равно римский гражданин из клана Элиев? Он гордится тем, что один из его сыновей — бесправный раб, которого могут презирать, пытать и даже распять на кресте?

— Он не знал об этом. По крайней мере, до сих пор… — признался Николай, впервые опустив глаза.

— Если будешь откровенным со мной, никогда не узнает, — пообещал Аврелий.

— Подумать только, ведь у меня уже давно есть средства, чтобы выкупить себя, но я всякий раз откладывал этот момент…

— Чтобы продолжать и дальше обманывать твоего хозяина и его клиентов, — заключил патриций. — Жадность и поспешность погубили тебя. Пришлось отложить мщение.

— Я поймал мяч на лету: когда умерла Лучилла, я подумал, что это отличный случай помучить ритора. И не удержался.

— Ты хочешь сказать, что это не ты убил девушку? — с недоверием спросил Аврелий.

— Конечно, нет! — возразил Николай. — И могу доказать это. Корвиний прекрасно знает, что я ни на минуту не оставался один в то утро, но сомневаюсь, что заступится за меня теперь, узнав, что я обворовывал его столько лет… Впрочем, я только теряю время, говоря тебе об этом. Вижу ведь, что не веришь мне.

— Послушай, мешок мускулов, уж позволь мне самому решать, верю или нет! — вскипел Аврелий, теряя терпение. — Выходит, ты написал это письмо только после того, как был обнаружен труп?

— Да, чтобы попугать немного эту скотину Арриания. Видя, что это удалось, я вскоре воспользовался и кончиной Испуллы, чтобы ещё больше нагнать страху.

— Однако в тот день, когда сопровождал Камиллу и Корвиния, ты подсыпал яд в кувшин…

На лице раба появилось выражение искреннего удивления. Патриций поразился:

— Ты же не станешь отрицать, что убил ритора?

Ошарашенный меняла покачал головой.

— Это нелепо! Я не поверю, что ты собирался смыть позор с имени умершего брата всего лишь при помощи пары писем.

— Умершего? — на какое-то мгновение злое лицо Николая расплылось в улыбке. — Элий жив-здоров и прекрасно себя чувствует. Я написал эти послания, желая припугнуть старика!

Патриций в отчаянии схватился за голову: значит, нет больше никакого юноши, неподкупного ученика, который отвергает грязные предложения сильного учителя и кончает с собой, защищая свою невиновность.

— Мой брат — крестьянин и работает на семейной ферме в Нумане. В прошлом году женился, и у него уже родился сын, — объяснил Николай. — Конечно, если бы он выиграл это дело, его жизнь была бы куда лучше, но он и так неплохо живёт.

«Ну, это, во всяком случае, будет нетрудно проверить, — рассудил про себя огорчённый Аврелий. — Неужели Николай действительно не имеет никакого отношения к убийствам?»

— Минутку! — вдруг воскликнул он. — Дело не могло обстоять так, как ты рассказываешь, потому что третье письмо было найдено до убийства, а не после, а значит, тот, кто его написал, волей-неволей должен быть убийцей Арриания!

— Какое третье письмо? Я посылал только два.

Сенатор взял со стола папирусы и поднёс клипу Николая.

— Их три. И все, как видишь, написаны почерком твоего брата!

— Ты хотел услышать от меня правду, Публий Аврелий, и я сказал её тебе. Я немного смошенничал с ауресами и попугал ритора, вот и всё.

— У тебя есть какие-нибудь доказательства в подтверждение этого? — спросил Аврелий, с новым вниманием рассматривая папирусы. И в самом деле, третий папирус несколько отличался: на его оборотной стороне не было никаких следов, словно его не копировали с восковой дощечки…

— Я же сказал тебе: Корвиний всё время был со мной в то утро, когда умерла «Лучилла. А письмо я отнёс только вечером.

— Но что касается отравленного вина Арриания, то это другая история. Никто не может оправдать тебя.

— А вот и нет.

— Кто? В доме находились только банкир и его жена, слуг удалили как раз для того, чтобы Корвиний мог поговорить с Аррианием без свидетелей… — горячо возразил Аврелий и тут же осёкся, поскольку ситуация складывалась не очень хорошая: Камилла, такая осторожная, всегда выходившая только со служанками, верная жена с незапятнанной репутацией…

— Ты и хозяйка? — прошептал патриций, опуская глаза и с волнением думая про себя: «Ну, скажи нет, несчастный раб, отрицай всё!»

Но Николай молчал, и когда Аврелий решился взглянуть на него, то увидел, что тот опустил голову.

— Проклятый раб! — прорычал взбешённый сенатор. — И я ещё должен защищать тебя? Вон отсюда! Катись в преисподнюю!

— Подожди, сенатор! — взмолился Николай. — Не гони меня, я могу сообщить тебе кое-что интересное!

Аврелий попытался унять гнев, повторяя наставление Эпикура о том, что мудрый человек никогда не должен становиться жертвой ни гнева, ни страсти. Несколько раз сглотнув, он вынужден был признать, что до мудрого спокойствия греческого философа ему ещё очень далеко. И тогда он глубоко вздохнул и снова заговорил с Николаем, уже почти спокойно.

— Посмотрим, что можешь предложить мне, — холодно произнёс он.

— Если бы тебе удалось избавить меня от этих обвинений… Я ведь секретарь твоего главного конкурента, и ты, наверное, понимаешь, что я хочу сказать…

— Ну, молодец! Значит, готов продать и своего хозяина, как продал самого себя!

— У меня есть доказательства, что Корвиний очень сильно завышает ставку и выдаёт деньги под астрономические проценты: имена, даты, суммы, — тихо и подавленно произнёс Николай.

— Очевидно, ты собирал эти сведения, чтобы шантажировать его, не так ли? Где они сейчас?

— В моей голове. Именно благодаря моей исключительной памяти я стал секретарём банкира: он не любит делать записи о некоторых сделках и оставлять следы о них на бумаге.

— И что ты хочешь в обмен? — стал торговаться Аврелий, заглушая гнев. Камилла не Камилла, а Корвиний, наконец, будет у него в руках!

— Чтобы ты получил у хозяев подтверждение моего алиби и чтобы закрыл глаза на те фокусы с монетами, которые делал Кирилл, тем более что теперь, если не ошибаюсь, александриец твой раб…

— Согласен, начинай, — вздохнул патриций, макая перо в чернила.

— Может, развяжешь меня сначала? Вот уже два часа стою связанный, словно бык перед алтарём Зевса… — попросил Николай более уверенным тоном.

Аврелий согласился и начал рассекать верёвки острым стилетом, но когда занёс руку над узлом, связывавшим могучие руки раба, представил, как они сжимали прекрасную Камиллу.

— Чтобы разговаривать, руки не нужны! — вскричал он, отшвырнув стилет.

И подумал, что уж слишком жалкое удовлетворение доставляет ему эта история с Николаем.