Аврелию приснился странный сон.

Накануне вечером он принёс в комнату все книги из своей библиотеки, в которых говорилось о культе Великой Матери, и настолько погрузился в их изучение, что просидел над ними почти до рассвета, даже не заметив, как пролетело время.

Жестокие ритуалы в честь Богини — наконец он убедился в этом — не имели ничего общего с некромантией, которой почитатели Кибеллы и сами боялись как огня, поэтому трудно было допустить, что одна та же рука спрятала изображение Великой Матери в постели Испуллы и проткнула иглой восковую куклу.

Придя к такому выводу, патриций постарался как можно больше узнать о ритуалах Богини и с трудом восстановил историю чёрного камня, стараясь прочитать между строк то, о чём официальные историки остерегались упоминать.

Прежде всего, выяснилось, что римляне отправились за святыней не в Пессинунте[73], как ошибочно писал в своих трудах Тит Ливий, а в Пергам[74], где Атталиды установили камень в специальном храме Метрун. Это происходило во времена Пунических войн, и присутствие Ганнибала на полуострове необычайно пугало суеверных плебеев.

Когда враг стоит у ворот, для подавления паники мало традиционных богов, которым достаточно нескольких хорошо поджаренных жертв. Чтобы унять суеверный страх плебса, нужно предложить его вниманию какое-нибудь новое впечатляющее восточное божество, которое, несомненно, избавит Рим от гибели, прежде, чем обезумевшие от ужаса жители выберут другой путь к спасению…

И вот уже пророчествует сивилла и требует перенести святыню в Рим: указание снабжено пометкой ad hoc[75], которая оправдывает срочную необходимость. По договору с царём Пер-гама священное изображение забирают в обмен на политический союз.

Тут же происходит и чудо матроны Клавдии, через которую богиня проявила свою силу и могущество. Вот она с помощью одного лишь собственного пояса снимает с мели судно, везущее изображение Матери Кибелы.

И вот уже Аврелию видится статуя богобоязненной Клавдии такой, какой запомнилась в храме Великой Богини несколько дней назад: фигура на фоне распахнутой двери часовни, а над ней тревожно нависает тень чёрного камня.

Неожиданно мрамор словно оживает, и скромно опущенные глаза добродетельной матроны вдруг открываются и смотрят на Аврелия с коварным блеском. В то же мгновение женская рука с волшебным поясом, влекущая судно, чтобы вывести его на открытую воду, удлиняется и неумолимо тянется к нему, превращаясь в змею, которая целиком обвивает его руки и ноги, так что он не может и шелохнуться. Матрона смеётся, но это уже не Клавдия, а Камилла…

— Хозяин, проснись! — внезапно окликнул его Парис. — Нужно встать, хозяин! Аррианий умер, и Оттавий просит тебя прийти к нему!

Патриций протёр глаза и, сонный, посмотрел на щель под дверью: свет еле пробивался, значит, солнце только-только взошло. Сколько же он спал? Час, наверное, самое большее два.

Героическим усилием воли он поднялся с постели. Раб подал таз с водой, чтобы омыть лицо, и он раскинул руки, ожидая с закрытыми глазами, что служанки оденут его с ног до головы.

Он ещё не до конца проснулся, когда заботливая Виллида отёрла ему лицо, обернула его обнажённые бёдра льняной набедренной повязкой, настолько прохладной, что он вздрогнул, словно от холодного прикосновения рептилии, которая только что снилась ему. Но вот уже Нефер надевает на него тунику, Гайя накидывает плащ, Иберина шнурует сандалии. В несколько мгновений патриций был готов, превосходно одет и мог направиться к паланкину.

И лишь выйдя из полумрака спальни на яркий свет в перистиле, Аврелий полностью осознал ту новость, которую ему только что сообщили. Выходит, с самого начала убить намеревались Арриания, а смерть Лучиллы оказалась всего лишь трагической ошибкой.

Нубийцы бегом отправились в путь, и вскоре сенатор Стаций вошёл в атриум Арриания.

Убитый горем Оттавий поспешил ему навстречу.

— Я только что нашёл его. Стучал к нему в комнату некоторое время, но не услышал ответа, поэтому пришлось сломать дверь. Он лежал вытянувшись на кровати со спокойным выражением лица, словно мирно спал… Но он был убит, я в этом совершенно уверен! Не зная, что делать, решил позвать тебя, сенатор, — запинаясь, проговорил он.

Аврелий молча подождал, пока юноша успокоится. Оттавий, размышлял он, слишком впечатлительный и слишком неосторожный. Рано или поздно, столкнувшись с какой-нибудь серьёзной трудностью, он может утратить контроль над собой.

— После нашего разговора в термах, — заговорил молодой человек, — я попросил его показать мне письма, о которых ты говорил, и, честно говоря, они не слишком напугали меня. Но вчера вечером перед тем, как лечь спать, Аррианий нашёл на пороге у входной двери ещё одно… Вот оно, — и он протянул патрицию очередное послание.

«Теперь и Аррианий мёртв… Элий».

Это было написано тем же неповторимым детским почерком.

— Он сообщает о преступлении заранее, понимаешь? Этот негодяй настолько уверен в себе, что даже захотел помучить жертву, прежде чем убить! И в самом деле, прочитав записку, учитель так побледнел и испугался, что у него даже зубы застучали. Он сказал, что не сможет больше никому доверять, даже мне. Он так кричал… Я никогда ещё не видел его в таком состоянии. Отказался пить отвар, который я приготовил ему, и заперся в своей комнате, прихватив джару[76], чашу и кувшин с горячей водой. Его трясло с головы до ног!

— Спорю, что джара, чаша и кувшин уже вымыты, — предположил Аврелий, не ожидая другого ответа.

— Нет, я сам позаботился спрятать в надёжное место джару с вином и чашу, как только увидел сегодня утром тело учителя, — возразил молодой человек.

— Покажи-ка мне их, быстро! — велел сенатор. И Оттавий провёл его в кладовку. Здесь, сняв с шеи ключ, он открыл небольшой висящий на стене шкафчик.

— Они тут. Я сразу поместил их сюда и не велел никому трогать.

— А куда делся кувшин с водой?

— Я сам случайно выпил её сегодня утром. Когда увидел тело Арриания, мне стало так плохо, что я невольно отпил прямо из кувшина, даже не наливая в чашу. Правда, сделав несколько глотков, вдруг подумал: а вдруг учителя отравили именно этой водой. Я так перепугался, что весь похолодел, ноги отказали, и просто рухнул на пол… Я испугался, что больше уже не встану. Но прибежавший слуга сказал, что тоже пил из этого кувшина накануне вечером, желая убедиться, что вода достаточно тёплая. И тогда я буквально ожил: кровь опять побежала по венам, и жуткое ощущение надвигающейся смерти прошло. Это страх парализовал меня!

«Впечатлительный парень», — решил про себя сенатор и, взяв чашу, понюхал её. Если бы речь действительно шла о яде, то исключив воду, оставалось предположить, что он был подмешан в вино.

Он обнюхал чашу, закрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и ощутил незнакомый запах, который даже его очень чувствительные ноздри не смогли определить. Тогда он поцарапал ногтём шероховатое дно бронзовой чаши и заметил подозрительный, смешанный с густым винным осадком, какой-то другой — беловатый. Это изучит Иппаркий, решил он и обратился к юноше, смотревшему на него:

— Тебе повезло, что пил воду прямо из кувшина. Если бы налил её в чашу, то, скорее всего, ничего не рассказывал бы мне сейчас.

— Не может быть! Эту чашу вымыли вчера вечером как раз перед тем, как Аррианий выбрал её наугад из пяти точно таких же посудин, — проговорил Оттавий, изменившись в лице.

Ещё раз внимательно осмотрев чашу, Аврелий опустил её на стол и взял в руки амфору — по сути обыкновенный глиняный сосуд, но не с плоским, а с конусообразным дном, которое позволяло без труда переносить и перевозить его, а когда нужно было поставить, использовалась специальная металлическая подставка.

На выпуклом боку читалось имя производителя — Эремионе — и название вина — Цекубо. Ещё ниже обозначались место и год розлива — «В Амикле у Фонди — Консоли Папиний Аллие-но и Квинто Плавций…»

«Всего лишь девятилетней выдержки», — поморщился сенатор, бережливый ритор явно не баловал себя дорогими винами.

— Амфора была открыта, когда её принесли в комнату? — спросил Аврелий, ожидая, что так оно и окажется.

— Нет, была плотно запечатана, — покачал головой Оттавий. — Вот это и приводит меня в замешательство. Яд мог быть только в чаше, но единственный, кто мог положить его туда, это я! — сильно встревожившись, проговорил молодой человек.

«Да, — размышлял Аврелий, — ритор, как и его дочь, тоже встретил смерть в запертой комнате. Без свидетелей. На этот раз, однако, не будет сомнений в том, кто виновник».

— Мой молодой друг, — заговорил патриций, — думаю, на тебя обрушатся сейчас очень большие, просто огромные неприятности!

— Ты полагаешь, меня арестуют? — неуверенно спросил Оттавий.

— Боюсь, что да, — не скрыл своего мнения Аврелий.

Юноша опустил голову, подавленный, даже не реагируя.

— Всё было слишком прекрасно: свадьба, усыновление, школа, — проговорил он, с трудом сдерживая слёзы.

— Ещё не сказано последнее слово. Давай хорошенько осмотрим эту амфору, — предложил Аврелий.

Горлышко сосуда было не залеплено гипсом, а закупорено лишь пробкой, поверх которой наложена восковая печать с клеймом производителя.

Внимательно рассматривая пробку, Аврелий надеялся обнаружить что-нибудь странное, и, наконец, ему показалось, что на ней имеются какие-то крохотные, одинаковые отверстия, не похожие на естественную пористость пробки. Он решил, что получше рассмотрит всё дома с помощью лупы, которую велел специально выточить из горного хрусталя.

— Это я заберу с собой, — сказал он, указывая на амфору и чашу. — Ты говорил, что Аррианий вчера вечером был очень взволнован… — обратился он к юноше, который, похоже, окончательно понял, насколько шатким оказалось его положение. Стража не станет долго размышлять, а тут же отправит его в цепях в Мамертин, и его прекрасные чёрные глаза, по которым так вздыхала Лучилла, конечно же, не растрогают палача.

— Да, но я подумал, что он преувеличивает свои опасения, и не стал его слушать, — ответил Оттавий. — Однако он оказался прав. Во всём. Лучилла и Испулла тоже убиты, пусть и по ошибке, как и сообщалось в письмах!

Аврелий вскинул бровь, не очень убеждённый этими соображениями. Иппаркий был готов поклясться, что Испулла Камиллина скончалась естественной смертью, от старости, а греческому врачу можно было доверять с закрытыми глазами. Значит, что бы ни предсказывали эти послания, один из трёх случаев смерти нельзя считать убийством.

— Я не поверил ему, не сумел защитить его. И я отвечаю за это! — воскликнул юноша, не в силах больше скрывать охватившую его тревогу.

— Если только не ты сам подсыпал яд в вино. В противном случае ты ни в чём не виноват, — рассудил Аврелий, в глубине души надеясь, что юноша сумеет подавить свои, пусть и благородные, но совершенно бесполезные порывы. Что толку от них в подобной трудноразрешимой ситуации?

— Конечно же, решат, что это я убил его. И только ты, сенатор, можешь спасти меня! С Аррианием я потерял всё: отца, учителя, коллегу… — простонал Оттавий, схватив патриция за руку.

Аврелий счёл этот непроизвольный жест чересчур доверительным. Была ли это искренняя, взволнованная просьба о помощи или ловкая игра опытного актёра, задумался он, ощутив некоторую неприязнь от прикосновения горячих пальцев.

— И любовника, — холодно уточнил он, отнимая руку.

— Я нисколько не стыжусь этого, — подняв голову, с гордостью произнёс юноша.

— Трогательно! Но хотел бы я знать, как согласуется эта большая любовь с визитами к Афрании? Удивительно, что, питая такие глубокие чувства к Аррианию, стоило ему лишь на минуту отвлечься, как ты отправлялся в таверну развлекаться со служанками. Твой случай и впрямь необычный. Я знаю нескольких мужеложцев, которые выдают себя за дамских угодников, желая спасти свою репутацию, но тут впервые сталкиваюсь с совершенно противоположным явлением, — едко заметил Аврелий.

— Чтобы понять, как такое возможно, надо было знать учителя, — возразил Оттавий. — Это был выдающийся человек, но ужасный эгоист. Аррианий требовал от меня полнейшего подчинения и преданности, а не просто физической близости.

— И ты решил во всём потакать ему, лишь бы снискать его благоволение. При всех твоих идеалах на самом деле ты всего лишь самый обыкновенный амасио[77], — с презрением произнёс Аврелий.

— Обманывая Арриания, я делал его счастливым, — оправдывался юноша.

— Не сомневаюсь. Что-что, а лгать ты умеешь, судя хотя бы по тому спектаклю, который устроил мне в термах.

— Но ты ведь поверил, верно? — ответил Оттавий, нисколько не обидевшись. — Я лгал, это верно, но я никому не причинил зла, — добавил он, стараясь заглянуть в глаза сенатору.

— И в самом деле, Оттавий, как обманщику тебе нет равных. Честное, открытое лицо, искренний взгляд, облик славного прилежного парня без тараканов в голове, — усмехнулся патриций.

— А ты не находишь, что я и в самом деле честный человек, несмотря на этот маленький спектакль? — вполне серьёзно ответил Оттавий. — Иногда приходится кое-что исказить ради всеобщего блага.

— Возможно. Но прежде чем поверить тебе, я должен выяснить, только ли лжец ты, или ещё и убийца!

— Ты прекрасно знаешь, что я не убийца, — убеждённо заявил Оттавий. — О моём поведении можно спорить, согласен, но не думай, будто все эти годы были для меня лёгкими. Я чтил Арриания как учителя и учёного, питал к нему глубокое уважение и безграничную благодарность, но физически он был мне противен. Мне хотелось жить как все другие молодые люди: участвовать в праздниках, ухаживать за девушками. Но я никогда не мог позволить себе открыто проявить симпатию к женщине, иначе потом пришлось бы крепко расплачиваться за это. Нет, Аррианий не угрожал, что отправит меня обратно в родные горы, в Бруццио, нет. Он смотрел на меня пристально, с немым упрёком в глазах, и я, видя, как он страдает, и сам так огорчался, что принимался утешать его. Я не решался сказать ему правду, это было бы слишком сильным потрясением для него. И тогда я время от времени отправлялся к Афрании и брал там за несколько ассов какую-нибудь девицу… Но я уже давно не делал этого и с нетерпением ожидал свадьбы с Лучиллой, желая положить всему конец. Думаю, что после свадьбы отношения с Аррианием изменились бы, я надеялся, что они улучшатся, станут нормальными, как у тестя и зятя, отца и сына. А наш секрет так и остался бы для всех секретом. Со смертью Лучиллы, напротив, всё окончательно расстроилось. Аррианий с каждым днём становился всё подозрительнее и всё больше давил на меня. Представь, вчера вечером он набросился на меня ещё прежде, чем вскрыл письмо, и мы поссорились из-за той нашей с тобой встречи в термах.

«О боги, это уже слишком!» — простонал про себя Аврелий.

— На твоём месте я не стал бы говорить об этом слишком громко, Оттавий. Для тебя это становится отличным мотивом для убийства.

— Если бы только Лучилла не умерла… Всё пришло бы в норму, я уверен!

— Это тебя вполне устроило бы, и только поэтому ты сожалеешь о ней, — заявил патриций, вспомнив, как эта стеснительная девушка призналась, как сильно она любит Оттавия.

— Ты строг со мной, но и справедлив. Я использовал чувство моего учителя, это верно, и любовь Лучиллы тоже… Но у других людей, чтобы добиться успеха в жизни, есть звучные имена, деньги, друзья, а у меня была только моя умная голова и красивые глаза.

— Все эти жертвы оказались напрасными, как мне кажется, — заключил Аврелий. — Ритор был практически разорён.

— У меня никогда не было стремления обогатиться. Мне хотелось только учиться, и это более или менее удалось. И если бы я мог доказать свою невиновность, у меня осталась бы школа.

— Ты очень ловко изгнал из неё бедного Панеция.

— Знал бы ты, как я завидовал ему поначалу. Почитаемый и уважаемый, он с важностью расхаживал среди учеников, а я в это же время мыл уборные. Поэтому я и не удержался от желания унизить его, но это оказалось ошибкой: я нажил себе врага и теперь не нахожу смелости признаться ему, что его опыт был бы мне очень полезен. Может, ты поговоришь с ним…

«Ничего себе! — вспыхнул Аврелий и с горечью подумал: — Молодёжь, жадная до жизни, с безмозглой беспечностью топчет чужие чувства, уверенная, что потом достаточно быстренько признать свои ошибки, и всё станет на свои места».

— Ты слишком беспокоишься о школе, Оттавий. Лучше бы позаботился о том, как защититься от обвинения в отцеубийстве. Первый вопрос, который возникает при любом преступлении cui prodest — «Кому выгодно?», «Кому это на пользу?» И нет сомнения, что смерть ритора выгодна главным образом тебе.

— И это тоже неверно, — возразил юноша. — Будь жив Аррианий, я мог бы, опираясь на его авторитет, заставить остальных учителей принять необходимые перемены. А теперь никто больше не поддержит меня, не защитит. — Потом, видимо понимая, как слабы его доводы, молодой человек взглянул на сенатора, и в глазах его промелькнул страх. — В это трудно поверить, понимаю. В глазах всех я — единственный, кому выгодна эта смерть, и единственный, кто имел возможность совершить убийство.

— Это всё ещё нужно доказать. Кстати, не знаешь ли, бывал у вас в доме Панеций в последнее время? — спросил сенатор.

— Понятия не имею, надо спросить слуг. Но знаю, что Аррианий вчера принимал Камиллу с мужем.

— И Николай, конечно же, сопровождал их?

— Да, мой деверь шагу не делает без этого молчаливого великана.

— Как наследнику ритора тебе придётся отныне часто иметь дело с банкиром, — заметил Аврелий.

— Знаю, Аррианий должен был ему кучу денег.

— Теперь это твоя головная боль. Что собираешься делать?

— Трудно сказать. Пока жив был учитель, обо всём этом думал он, я плохо разбираюсь в делах. Однако есть ещё фонды в Перузии, которые принадлежали Испулле Камиллине. Этот шакал Корвиний требовал их в счёт долга, но Аррианий пропускал его слова мимо ушей, надеясь перебраться туда в старости. Я без всяких колебаний предложу банкиру переписать их на себя, чтобы закрыть долг, если он всё ещё хочет этого, и постараюсь как можно быстрее освободить дом. Я привык обходиться малым и преспокойно проживу в какой-нибудь съёмной комнате. Но боюсь, что эта старая лиса меня обманет.

— «Лисы не рождаются старыми, Оттавий, и ты не настолько наивен, каким хочешь казаться. Я уверен, тебе удастся придумать какую-нибудь хорошую историю, чтобы убедить Корвиния, — посмеялся Аврелий, не собираясь принимать участия в этом деле.

— Значит, отказываешься помочь мне? — спросил юноша.

— Нет, но предпочитаю не касаться некоторых дел.

— Будешь искать убийцу Арриания, верно? Мне очень жаль, что всё так получилось, но рано или поздно я оставил бы его, как много лет назад расстался с моим родным отцом…

— А с ним что случилось?

— Он скончался вскоре после того, как я уехал в Рим, и моя мать вышла замуж за вольноотпущенника из семьи Аттиев. Этот брак понизил её социальный статус, но мы, хотя и римские граждане, находились на грани нищеты, в то время как у моего отчима имелось кое-что за душой. У них родилось двое детей, потом скончалась и мать. Я никогда не видел моих сестёр. Семья Арриания была моей единственной настоящей семьёй.

— Немного необычно, пожалуй…

— Но именно этого мне и хотелось. Когда ритор услышал, как я, убирая мусор, подсказываю ученикам верные ответы, и похвалил меня, я понял, что это счастливый случай в моей жизни, который никак нельзя упустить. Мои мечты осуществились. Я читал Гомера, Гесиода, Ксенофонта. И никакая цена не казалась мне слишком высокой…

— И ты переехал в дом к Аррианию, в дом, где уже были, однако, две молодые красивые девушки, которые могли увлечь любого мужчину…

— Я должен был во что бы то ни стало избежать этого. Ещё и поэтому я стал заглядывать к Афрании. Я всегда с уважением относился к дочерям Арриания, и мне удалось повести себя так, что он поверил, будто я женюсь на Лучилле только для того, чтобы порадовать его.

— Камилла, между тем, была очень неравнодушна к тебе.

— Да, я заметил это и старался держаться от неё подальше, хотя она мне очень нравилась, вернее, именно поэтому. Камиллу уже обещали в жёны Корвинию, и самое последнее, о чём я мог думать, это огорчить Арриания. Узнай, кто убил его, Аврелий, или я не смогу взять его имя и наследство. Обещаю тебе, что отныне и впредь постараюсь жить более достойно.

— А тебя не устроило бы, напротив, чтобы вся эта история просто утихла? Ты главный подозреваемый, но если бы дело ушло в архив как несчастный случай…

— Я должен оставить безнаказанной смерть человека, которому обязан всем? — вспыхнул юноша. — Не ожидал от тебя такого совета, сенатор!

— А я и не ожидал, что ты согласишься! Ладно, идём дальше. Я позову Иппаркия, чтобы он осмотрел тело, кувшин и чашу. И я предпочёл бы, чтобы ты не присутствовал при этом.

— Я сейчас же уйду, в библиотеку Азиния Поллиония, буду писать речь, которую произнесу на похоронах. Но вскоре сюда придут либитина-рии[78].

— Не беспокойся, я встречу их.

— Вале, сенатор, и спасибо! — улыбнулся юноша с порога и отправился в читальный зал.

Он казался спокойным и жизнерадостным, словно передал дело в надёжные руки. Эта его слепая уверенность не столько польстила Аврелию, сколько расстроила.

Сумеет ли он оправдать её?