Меняльная лавка Николая находилась на Форуме Цезаря недалеко от храма Венеры Прародительницы, где красовалась статуя, которой Божественный Цезарь[69] повелел придать черты своей царственной возлюбленной Клеопатры.

Аврелий вышел на большую, окружённую колоннами площадь со стороны викус Аргилентум и поспешил подойти к конному памятнику покойного диктатора. Отсюда, укрывшись за ногами могучего мраморного коня, он мог спокойно наблюдать за меняльной лавкой Корвиния, в которой сидел его торговый посредник, проверявший золотые монеты, прежде чем поменять их на сестерции.

Быстро перебирая ауресы, он иногда бросал их на мраморную столешницу, прежде чем одобрить. Любой меняла умел, даже не глядя, отличить фальшивую монету от настоящей, потому что её выдавал звук, с каким она подскакивала на мраморе.

Из своего укрытия Аврелий увидел Помпонию, которая появилась на викус Аргентариус в сопровождении целой свиты служанок и направилась к лавке. Короткий разговор, заверения, и документ о собственности на инсулу[70] перешёл в руки менялы, а Помпония получила несколько сумок с деньгами.

Почти сразу же после этого появился Парис со своим мешочком и был встречен нижайшими поклонами, какими встречают петуха, которого собираются ощипать. Оставив деньги на хранение, Парис подал условный знак Македонию. Старик уже собрался пересечь площадь, как вдруг Николай оставил своё место и поспешил в храм.

«О Геракл, неужели именно сейчас ему вдруг понадобилось помолиться Афродите! Если сразу же не вернётся, наш план рухнет!» — рассердился Аврелий, глядя на высокую дверь храма, за которой исчез меняла.

— Ну слава богу, возвращается. Беги, Маке-доний! — вскоре прошептал он и подал условный сигнал старику.

Дальше, однако, дела пошли не совсем гладко. Николай тянул с решением, словно не слыша униженной просьбы Македония, который притом, что соглашался платить тридцать процентов, предлагал в залог лишь какие-то драгоценности сомнительного происхождения — весьма непростая дилемма для скромного служащего…

Богиня Фортуна между тем была решительно на стороне Аврелия: как раз в тот момент, когда Николай уже готов был распрощаться с Македонием, со стороны Аргилентум появился сам Корвиний — в паланкине и с рабами-глашатаями.

Македоний сумел прекрасно исполнить свою роль, так что Корвиний уступил — ну не смог он отказать верному клиенту, который и без того уже отдал ему свой дом и колумбарий.

Рассыпаясь в благодарностях, Македоний взял деньги из рук банкира на виду у нескольких свидетелей, и тут появился Кастор и завопил:

— Этот человек только что украл у меня драгоценности! — схватил его за шиворот, стал трясти и требовать: — Уже заложил их? Так отдавай теперь деньги! — и неожиданно выхватил у него сумку.

И тут, по расчётам Аврелия, должны были выплыть на свет ауресы Париса, аккуратно помеченные при свидетелях.

Но монеты, которые из неё высыпались, не имели никаких пометок, более того, чуткая рука вполне могла ощутить на ребре грубую шероховатость, словно его скребли напильником…

— О боги Аида! Николай успел подменить мешок! — вскипел Аврелий.

— В храм, быстро! Это единственное место, где он мог провернуть свой фокус! — воскликнул Кастор и бросился бежать.

Возле лавки тем временем поднялась невероятная суматоха: Парис требовал вернуть деньги, Македоний настаивал, чтобы взвесили ауресы, Помпония разрывала контракт и громко скандалила.

Среди всей этой кутерьмы Корвиний, потемнев лицом, старался успокоить клиентов, бросая на Николая убийственные взгляды.

— Дело пошло не совсем так, как мы ожидали, но всё равно поднялся большой шум, — порадовался Аврелий, скрываясь в толпе.

Теперь ему оставалось только обвинить банкира в мошенничестве и получить разрешение на обыск в его доме. Там он надеялся найти какое-нибудь доказательство его связи с делом Лучиллы. Патриций действительно был уверен, что Корвиний где-то прячет тайные счета, свидетельствующие о его тёмных делах. Их изучение могло бы пролить свет на секретные финансовые отношения с семьёй Арриания.

Аврелий задержался на площади в ожидании Кастора, и вскоре к нему подошла радостная Помпония, возбуждённая хорошим исходом затеи.

— Какой жулик этот Корвиний! Спорю, он готов мать родную убить из-за денег! Как бы я порадовалась, если бы его могли судить те несчастные, которых он выбросил на улицу!

— И это ты мне говоришь! — воскликнул сенатор.

— Жаль, что не могу приписать ему смерть Лучиллы, — огорчилась Помония.

— А почему? — удивился Аврелий.

— Утром в день свадьбы я всё время следила за ним, — пояснила матрона.

Аврелий подумал было, что он не так что-то понял.

— Ты хочешь сказать, что у банкира есть алиби? — огорчился он.

— Конечно, я ни на минуту не упускала его из виду, — подтвердила Помпония.

— Боги Олимпа! И ты не могла мне сказать об этом раньше, прежде чем мы затеяли эту глупую комедию? — с раздражением воскликнул патриций.

— Но ты же не спрашивал меня о Кор-винии! — оправдалась матрона, усаживаясь в свой элегантный паланкин из лакированного кедра.

Сенатор глубоко вздохнул. Значит, всё напрасно, незачем было подлавливать Корвиния на этом преступлении, куда более мелком, чем то, которое его по-настоящему интересовало…

Расстроенный и усталый, патриций направился по викус Аргентариус к своему паланкину.

— Не нужен ли сувенир на удачу из храма самой Изиды, господин? — дружелюбно заговорил с ним продавец египетских амулетов с настоящим латинским произношением.

Рустикий! Аврелий подхватил мяч на лету.

— Мне нужен амулет Великой Матери с огромным животом и налитыми грудями! Есть у тебя такой?

— Нет, его продают только кастрированные священнослужители Кибелы. Могу предложить фигурку бога-крокодила Собека или священных скарабеев, очень, просто очень помогают от сглаза.

«Выходит, фетиш, найденный в кровати Испулы, был приобретён непосредственно в храме», — тотчас сообразил патриций.

— Благодаря моим связям с восточными магами, я могу раздобыть любой талисман, — похвастался Рустикий, уверенный в мастерстве своего зятя-резчика. — Скажи, что нужно, и оглянуться не успеешь, как доставлю.

Патриций осторожно осмотрелся и, взяв за тунику, отвёл ложного египтянина в сторону.

— Восковая кукла в виде человеческой фигурки, волосы и ногти получишь у меня, — шепнул он с видом заговорщика…

Рустикий вытаращил глаза и отступил. Очевидно, заклинания фессалийских колдуний были за пределами его возможностей.

— Могу найти тебе восковую куклу, господин, но и слышать не хочу ничего про волосы и ногти!

— Да ладно, ты ведь оказал однажды такую услугу одной моей хорошей знакомой…

— Ошибаешься, это сделал кто-то другой!

— В самом деле? Посмотрим, что выяснится, когда стража постучит в лавку твоего зятя в Остии, — пригрозил сенатор, снова хватая ложного египтянина за тунику. — И я сейчас же позову её. В Риме действуют строжайшие законы против колдунов и предсказателей.

— Минутку, минутку, благородный господин! — засуетился Рустикий. — На самом деле никакой я не колдун. Я всего лишь продаю безделушки, и не моя вина, что люди в них верят!

— А кукла, которую я видел?

— Это всего лишь игрушка.

— Лжёшь! Для чего, по-твоему, девушке могла понадобиться такая игрушка? — продолжал допытываться патриций.

— Но она сказала, что покупает её для своей сестры, — ответил Рустикий, полностью подтвердив подозрения Аврелия.

— Кукла с настоящими волосами. И ты в это поверил? Эта женщина была колдуньей…

— Что ты такое говоришь, господин! Это была добропорядочная матрона, которая часто обращалась ко мне. И потом, прядь, которую она дала, была её собственная — тёмные вьющиеся волосы. Она и сама не собиралась, конечно, превращать её в зловредный талисман, — запротестовал ложный египтянин, разводя руками.

Аврелий почувствовал, как по коже побежали мурашки.

— Сгинь! — припугнул он торговца. — И остерегись впредь продавать такие вещи!

Тут ничего не поделаешь, думал он тем временем, этот ловкий мошенник обязательно откроет свою торговлю в другом месте. Невозможно что-то запретить ему, пока есть люди, готовые обманываться.

Эти продавцы сновидений всегда будут процветать, как и проститутки, благодаря наличию клиентов, всё зависит лишь от спроса на рынке. Только на этот раз приобретение не выглядело безобидным…

В таблинуме домуса Аврелия отмечали успех операции.

— Посмотри-ка, что он подписал, лишь бы я никому не рассказала о его обмане, — смеялась Помпония, показывая патрицию вексель на пятьдесят тысяч сестерциев. — Парис тоже получил такой же, хотя и не просил даже. Кор-виний, наверное, решил, что лучше одарить подарками свидетелей, чем нарваться на скандал.

Добрый Македоний подучит обратно свой дом и колумбарий, если откажется донести на него за ростовщичество.

— А облегчённые золотые монеты? — поинтересовался Аврелий.

— Странно, но, судя по изумлённому лицу банкира, могу поклясться, что он понятия не имеет об этом, — заверила матрона. — Кастор, который тотчас поспешил в храм, наверное, что-то узнал…

— С тех пор он больше не появлялся, — объяснил Парис, поморщившись и как бы показывая тем самым, что не стоит слишком доверять греку.

— Будем надеяться, что он вскоре объявится с какой-нибудь хорошей новостью. А я пока просмотрю кредитные письма, подписанные Корвинием, вдруг они смогут мне пригодиться в будущем, — сказал Аврелий и велел принести арку[71].

Парис опустил несгораемый ящик к его ногам, патриций отрыл сейф большим ключом, который всегда носил на шее, начал перебирать папирусы и мешочки с монетами и вдруг замер в изумлении.

— А где моя печать? Я ведь всегда держу её здесь, — обеспокоился он и принялся искать её среди мешочков.

Старинная фамильная печать Аврелиев — планка из слоновой кости, в которую вставлен рубин с гравировкой, точно такой же, как на перстне, что сенатор носил на указательном пальце. И перстень, и печать передавались от отца к сыну с тем, чтобы ни одна чужая рука не смела тронуть их.

Отпечаток рубина был равнозначен подписи на любом документе.

— Я видел вчера, как Кастор, крадучись, входил в твою комнату, — донёс коварный Парис. Воздастся, наконец, этому неверному греку! Даже ему, управляющему, не дозволено было открывать этот хозяйский сейф.

— Ты это ищешь, господин? Вот я и возвращаю! — воскликнул в этот момент Кастор, входя и с сияющим видом протягивая хозяину драгоценную планку из слоновой кости. За ним появился какой-то низенький, помятый, широко улыбающийся человек.

— Это и есть мой новый хозяин? — спросил он, слегка пошатываясь.

— Да, тебя купил Публий Аврелий Стаций, римский сенатор, и ты теперь входишь в его семью, — заверил грек.

— Кастор, можно узнать, что всё это значит? — рассердился Аврелий.

— Прошу прощения, господин, что взял ненадолго твой рубин. Я знаю, как ты дорожишь этой маленькой семейной реликвией, но дело было неотложное, ты и представить себе не можешь, кого я нашёл!

— Кирилл Александрийский, готов служить тебе, хозяин! — с глубоким поклоном представился человечек.

— Я думал, ты умер в тюрьме, куда сажают фальшивомонетчиков, — изумился Аврелий.

— Корвиний решил, что мои способности пропадут в Эребе, и подкупил охранников, чтобы они объявили меня мёртвым. Потом отвёз меня в Рим, чтобы использовать некоторые мои умения, — признался старый товарищ Кастора по аферам.

— Именно ему Николай передавал ауресы, чтобы спиливать гурт, боковую поверхность монеты, — пояснил Кастор. — Когда я впервые увидел такие подпиленные ауресы, сразу узнал руку Кирилла. Только он умеет так искусно владеть напильником. И самое замечательное, что Корвиний даже не подозревал об этом обмане. Николай работал, можно сказать, только на себя. Когда же у банкира начались неприятности, я посоветовал ему избавиться от исполнителя, чтобы нельзя было выйти на него. К счастью, я предусмотрительно захватил с собой твою печать и таким образом смог купить своего друга от твоего имени всего за шесть тысяч сестерциев…

— Кастор, но это же целое состояние! — простонал Аврелий. — Раб стоит в десять раз меньше!

— Хозяин, с мой стороны это, конечно, нескромно, но уверяю тебя, что стою этих денег, — похвастался Кирилл.

— И слушать не хочу! Знать ничего не желаю! — категорически возразил патриций. — А что касается тебя, Кастор, ты мне дорого заплатишь за эту вопиющую наглость! Моя печать… Ещё никто никогда не позволял себе даже прикоснуться к ней!

Парис ликовал, ожидая, что преступник получит, наконец, наказание за свои проступки.

— Это не совсем так, хозяин, — ответил ловкий вольноотпущенник. — Если помнишь, я уже забирал её у тебя с благой целью. И теперь тоже действовал с самыми благородными намерениями. Если немного приободрить Кирилла, он может раскаяться в своих прежних ошибках и раскрыть, как было поставлено дело с подпиливанием золотых монет. Того, что ему известно, вполне достаточно, чтобы завтра же заковать Николая в кандалы!

Аврелий заколебался, и Кастор, воспрянув духом, тут же воспользовался этим.

— Позволь дать тебе совет, хозяин. Мне известно, что твой поверенный в Александрии ворует половину всех поступлений. На его месте Кирилл брал бы у тебя только честный процент и, учитывая его большой опыт в обменном деле, оставалось бы ещё немало. А кроме того, мой друг умеет быть благодарным: если поможешь ему вернуться на родину после долгого изгнания, он сам с лихвой возместит тебе расходы на его приобретение.

— Хозяин, но ты ведь не станешь помогать фальшивомонетчику! — возмутился Парис.

— Подумай, Аврелий, мне кажется, это неплохое предложение, — посоветовала Помпония, в то время как оба александрийца тоже пустили в ход всё своё красноречие, желая убедить упрямого патриция.

Управляющий с печальнейшим видом направился к двери: ведь их было трое против его одного, и хозяин, как всегда, примет их сторону.

— Ну ладно, Кирилл может остаться, — решил сенатор, и Парис отступил, поджав хвост. Разве честность когда-нибудь вознаграждают!

— Подожди, Парис! — окликнул его Аврелий. — Признаю, что был слишком невнимателен. Отныне и впредь эта печать всегда будет у тебя, и я уверен, ты отлично сохранишь её.

Управляющий изумился и не поверил своим глазам: хозяин протягивал ему ключ от сейфа, который, согласно древней традиции, могли беречь только отец семейства или его законная супруга.

Ни один слуга никогда ещё не удостаивался такого доверия…

Бесконечно честный вольноотпущенник разволновался.

— Если его у меня и отберут, то лишь через мой труп, — заверил он. Потом с огромным уважением принял большой ключ и, гордо выпрямившись, прошёл мимо униженного соперника, не удостоив его даже взглядом.

«И никаких больше мелких краж, никакого принудительного заимствования!» — подумал Кастор, кипя злостью. Этот святоша Парис, прямолинейный, как Фламиниева дорога[72], скорее позволит снять с себя кожу, чем откроет сейф. Может быть, однако, если немного повезёт…

— Пойдём, отметим, — предложил он старому александрийскому другу. — Выбирай таверну!

— О, лучше ты! — возразил Кирилл. — Но только не к Афрании.

— А что там не так? Говорят, напитки у неё подают очень даже хорошенькие и услужливые девушки, — заметил Кастор.

— Вот именно. Там бывает слишком много народу, в том числе и родственники Корвиния, мне не хотелось бы встречаться с ними после того, что произошло.

— Ты имеешь в виду Николая? Не волнуйся, ему сейчас есть о чём думать, кроме тебя, — успокоил его Кастор.

— Нет, я имел в виду Оттавия, его молодого зятя. Он часто бывает там из-за служанок. Они буквально сходят по нему с ума, все вздыхают по его чёрным глазам, — заявил Кирилл, и Кастор с Аврелием, услышав это, в растерянности переглянулись.